Реакционная лженаука. Как СССР осудил кибернетику — и чем это аукнулось для ИИ

Алексей Андреевич Ляпунов был математиком – специалистом по математической логике ^[1]. В 1954 году, когда кибернетика официально называлась реакционной буржуазной лженаукой, он открыл в Московском университете семинар по кибернетике. Это было примерно как читать запрещенную литературу в читальном зале публичной библиотеки. Только публичной библиотекой был МГУ.

Он не был диссидентом. Он просто считал, что обратная связь существует независимо от того, что о ней думают, скажем так, философы нужной закалки.

Книга, которая все начала

В 1948 году американский математик Норберт Винер издал “Кибернетику”. Подзаголовок – “Управление и коммуникация в животном и машине”. Книга была о том, что биологические организмы, вычислительные машины и общество управляют собой через одни и те же механизмы – обратная связь, коррекция ошибок, передача информации. Что мозг ^[2] и термостат работают по похожим принципам, просто с разной сложностью.

В том же 1948-м Клод Шеннон опубликовал “Математическую теорию коммуникации”. Оказалось, что информация измерима (в битах) и законы ее передачи одинаковы для любого канала – нервная система ^[3], телефонная линия, вычислительная машина.

Вместе эти две работы сделали то, что позже назовут теоретическим основанием искусственного интеллекта ^[4]. Обратная связь плюс измеримая информация плюс машина, которая обрабатывает сигналы – это и есть архитектура любой обучающейся системы.

Пока все это публиковалось и обсуждалось на Западе, советские партийные философы читали внимательно. И пришли к выводу.

Философский словарь 1954 года

Четвертое издание “Краткого философского словаря” под редакцией Розенталя и Юдина. Там была статья о кибернетике. Привожу почти дословно – реакционная буржуазная лженаука, форма современного механицизма, орудие империалистической реакции ^[5].

Это было официальное советское определение науки об управлении через обратную связь.

Тут, кстати, контекст важен. Атаки на западные науки в СССР не были чем-то новым – лысенковщина в биологии шла с 1930-х, генетику объявили буржуазной примерно с тем же набором аргументов. Механизм был интуитивно понятен. Берешь иностранное слово, добавляешь “буржуазная” и “реакционная” – тема закрыта.

С кибернетикой получилось то же самое. С одним осложнением.

Математика была. Синтеза не было

Советская математика ^[6] была мирового уровня. Без оговорок. Колмогоров работал над теорией вероятностей и алгоритмической сложностью. Марков – цепи, которые легли в основу ранних языковых моделей. Чебышев – неравенство, с которого начинается любой курс по ML. Понтрягин – принцип максимума, лежащий в основе теории управления.

Математический фундамент был. Более того – значительная его часть была заложена именно здесь.

Но математика и кибернетика – разные вещи. Кибернетика была синтезом – вычислительные машины плюс теория управления плюс биология плюс теория информации. Именно этот синтез в СССР оказался под запретом. Не отдельные дисциплины – их соединение в единую рабочую схему.

Советские математики продолжали работать. Только не вместе.

Дартмут, 1956

Джон Маккарти организовал летний семинар в Дартмутском колледже. Участников было около десяти – Минский, Ньюэлл, Саймон и другие. Финансировал Рокфеллеровский фонд. Итогов в виде статей почти не было, просто разговор на два месяца и одна гипотеза – можно ли формализовать обучение ^[7] машины.

Там появился термин “искусственный интеллект”.

Ни одного советского участника. И не потому что не позвали. Увы, институционального контекста, в котором такое приглашение имело бы смысл, в СССР не существовало. Кибернетика была лженаукой. Выводить из нее машинное обучение было некому.

Ляпунов и семинар

Ляпунов начал вести семинар в 1954-м – в самый разгар официального осуждения. Он не называл это кибернетикой публично, там были другие слова. Но занимались тем же – обратная связь, управление, обучение систем.

Через несколько лет этот семинар способствовал развитию советской математической лингвистики, вычислительной биологии и первых советских работ по распознаванию образов.

Кажется, это тот случай, когда наука ^[8] выжила не потому что власть разрешила, а потому что один человек открыл семинар и не закрыл.

Реабилитация

Сталин умер в 1953-м. Реабилитация кибернетики шла параллельно с реабилитацией расстрелянных – медленно и неловко. К 1961 году под редакцией академика Берга вышел первый том сборника “Кибернетику – на службу коммунизму”. Название говорит само за себя – через семь лет после лженауки слово снова стало произносимым.

Советские ученые начали догонять. Ивахненко разработал метод группового учета аргументов – алгоритм самоорганизации данных, который сегодня называют предшественником глубокого обучения. Советские работы по распознаванию образов и автоматическому управлению к 1960-м были вполне конкурентоспособны.

Но Дартмут уже случился. Следующие десять лет терминология, концепции и институциональная инфраструктура ИИ формировались в Стэнфорде и MIT, а не в Москве.

Счет

Советские математики заложили значительную часть фундамента, на котором стоит современный ML. Это факт. Но наука делается не только в одиночестве. Она делается там, где один результат публично подхватывает другой, где разные дисциплины сходятся в одном семинаре, где слова “машина, которая учится” можно произнести без политических последствий.

Один ярлык в философском словаре закрыл эту возможность примерно на десять лет. Для какой-то части возможных результатов – навсегда.

Часть уравнений, без которых не было бы ни теории вероятностей, ни языковых моделей, впервые вывели в Петербурге и Москве. Но вот прикладная часть сложилась позже и совсем в другом месте.