Луддиты: история от первых паровых машин до наших дней и AI

Не используете 8 подписок на AI по 200$ каждая? Так вы, получается, луддит.

Слово «луддит» дошло до нас как нечто негативное, описывающего человека, который отрицает прогресс и даже пытается с ним бороться. Но в реальной истории все было гораздо трагичнее, сильно разумнее и точно не разделенное на черное и белое. Мне было бесконечно интересно погрузиться в историю луддизма, но не в перечисление дат и событий, а именно в мотивы, центры управления, вопросы и судьбы.

Это лонгрид о первой войне человека с машиной и о людях, чья профессия стала дешеветь быстрее, чем они успевали придумать себе другую жизнь.

Приятного чтения.

Вступление и AI

Сегодня назвать человека луддитом — почти то же самое, что обвинить его в глупости. Прогресс движется вперёд, а он стоит на рельсах с молотком.

Но двести лет назад луддитами становились не противники технологий — ими становились люди, которые прекрасно умели работать с машинами, зарабатывали на них всю жизнь — и однажды обнаружили, что их труд больше не стоит прежних денег.

И вот это уже напоминает происходящее сегодня.

Как дешевела работа вязальщика

К началу XIX века в Ноттингемшире — области вокруг города Ноттингема в центральной Англии — многие семьи зарабатывали изготовлением чулок. Они работали на чулочной раме: вязальном станке с сиденьем, педалями и рядом игл. Человек двигал механизм руками и ногами, а иглы превращали пряжу в вязаное полотно. Такие станки существовали с конца XVI века и за это время стали привычной частью ремесла. Многие будущие луддиты зарабатывали на жизнь с помощью этих машин задолго до того, как начали их ломать.

Такие рамы ставили в жилых комнатах или отводили под них отдельное помещение, нередко на верхнем этаже, с широким окном для дневного света. Были и мастерские в пристройках или отдельных зданиях во дворе, но в целом жильё приспосабливали к такому производству: рабочее место занимало часть дома. Размеры станков различались и по нынешним меркам были огромны, от метра до двух по каждому из габаритов.

Дорогой вязальный станок обычно принадлежал предпринимателю, который торговал чулками и обеспечивал работников заказами. Он выдавал вязальщику пряжу, забирал готовые изделия и платил за работу — как правило, за каждую дюжину пар. В производстве часто участвовала вся семья: один работал на станке, остальные сшивали детали или наматывали нити. При этом работники были вынуждены платить предпринимателю еще и аренду за использование станка, так как лишь немногие вязальщики владели собственными станками.

Хотя вязальщики работали у себя дома, они зависели от предпринимателя, который определял объём заказов и размер оплаты, а из заработанных денег приходилось платить за аренду станка, даже когда работы не было. Если спрос на чулки падал, семья оставалась без дохода, но продолжала платить аренду, и, получалось, что все риски торговли ложились на работников, хотя сами они не могли повлиять ни на количество заказов, ни на цену своей работы.

Обратите внимание ^[1] на парадокс ^[2]: машина уже была частью жизни рабочего, но не давала ему ни независимости, ни контроля над заработком. Он умел ею пользоваться, иногда лучше всех в округе. Но владел ею другой человек. Заказы распределял другой человек. И решение о том, сколько теперь стоит его работа, тоже принимал другой человек.

Проблема была не в том, что рабочий не освоил новую технологию. Он её давно освоил.

Предприниматели нашли способ производить чулки дешевле: вместо того чтобы вязать каждый чулок по форме ноги, они стали использовать широкие вязальные станки, позволяющие изготавливать сразу большое полотно, которое затем разрезали и сшивали. Такие чулки называли cut-ups, и они уступали традиционным по качеству, зато стоили дешевле, поэтому остальным производителям приходилось снижать цены и урезать оплату работникам. В результате опытные вязальщики, продолжавшие изготавливать качественные чулки, зарабатывали всё меньше.

Положение усугубляла война Британии с Францией: в 1806 году Наполеон ввёл континентальную блокаду, запретив торговлю британскими товарами в подконтрольной ему Европе, а Британия ответила морскими ограничениями. Полностью торговля не прекращалась: постановления предусматривали исключения, но прежние связи с европейскими покупателями нарушались и сбывать чулки стало ещё труднее, поэтому предприниматели сокращали заказы и снижали оплату вязальщикам, которым при этом по-прежнему приходилось платить за аренду станков.

Переговоры и первые нападения

К весне 1811 года спор о расценках уже стал предметом переговоров между предпринимателями и рабочим комитетом. Часть работодателей была согласна, но только при условии, что конкуренты поступят так же. Комитет собирал подписи под соглашением, но договориться не удалось. Таким образом, ещё до массовых выступлений рабочие пытались решить конфликт ^[3] мирным путём.

11 марта 1811 года сотни вязальщиков из окрестностей собрались на рыночной площади Ноттингема, где весь день звучали речи о положении работников, на что власти вызвали полицейских и кавалерию. После этого часть вязальщиков отправилась в соседнюю деревню Арнолд, где находились станки тех предпринимателей, кто особо сильно снижал оплату. Иронично, но толпа врывалась в дома и мастерские таких же рабочих и за ночь было уничтожено 63 вязальных станка. В следующие недели нападения распространились на другие поселения вокруг.

Неизвестно кто именно организовал мартовское собрание, однако вязальщики уже были связаны через рабочие комитеты и местные сообщества, поэтому могли быстро договариваться и распространять сведения. Разрушения станков случались и раньше, но именно 11 марта 1811 года принято считать началом массовых выступлений, которые продолжались весной, временно затихли летом и снова возобновились осенью.

За ранние волны 1811 — начала 1812 года в чулочных районах центральной Англии разбили около тысячи станков. Всего в те годы насчитывали примерно 25 тысяч рам: то есть, ущерб был серьёзным, но речь не шла об уничтожении всей отрасли.

Разные машины — разные конфликты

В 1812 году движение распространилось на другие промышленные районы Англии, но причины недовольства там отличались. В Ноттингемшире вязальщики боролись против снижения оплаты и производства дешёвых чулок, тогда как в Йоркшире работники, вручную отделывавшие шерстяную ткань, выступали против машин, которые непосредственно заменяли их труд целиком.

Сама механизация началась задолго до луддитов: ещё в 1712 году (за сто лет до!) Томас Ньюкомен создал паровую машину для откачки воды из шахт, а затем постепенное распространение машин и перестройку производства вокруг них назвали промышленной революцией.

В районе Манчестера ручные ткачи сталкивались с конкуренцией фабричных станков, приводимых в движение в том числе паровыми двигателями. К протестам часто присоединялись и другие рабочие, недовольные высокими ценами на продовольствие.

Таким образом, за общим названием движения скрывались разные конфликты: одни рабочие боролись за достойную оплату своего труда, другие — против машин, которые делали их профессию ненужной.

Нед Лудд, которого никто не мог найти

Так почему же, собственно, «луддиты»?

Своё название движение получило от Неда Лудда, легендарного рабочего, разбившего вязальный станок после конфликта с хозяином. Одни рассказы утверждали, что его наказали за плохую работу, другие — что он отказался выполнять распоряжение хозяина станка. Но все неизбежно связывали имя Лудда с неповиновением и разрушением оборудования, и даже прозвали его «Генерал Лудд».

Но достоверных подтверждений существования такого человека нет. «Генерал Лудд» был вымышленным предводителем, очень удобным для подполья: разные группы могли действовать от одного имени, не раскрывая настоящих организаторов. Постепенно Лудд превратился в символ общего сопротивления.

Он становился капитаном, генералом, королём; его воображаемый штаб помещали в Шервудском лесу, где по английскому преданию, жил и Робин Гуд — разбойник, защищавший бедняков от произвола богачей и властей. У протестующих появлялся похожий защитник, а вместе с ним свои приказы и насмешливая версия власти.

Легенда не просто украшала протест, она позволяла незнакомым людям чувствовать причастность к общему делу.

Как выбирали цели

Луддиты не воевали с машинами как таковыми. Они нападали прежде всего на оборудование предпринимателей, которых обвиняли в снижении расценок и нарушении принятых правил производства. При этом, они продолжали врываться в дома своих коллег для уничтожения имущества конкретного предпринимателя, не трогая самих работников (кроме тех, кто соглашался работать за заниженную плату), но неизбежно лишая их хоть какого-то дохода.

Иногда нападениям предшествовали предупреждения: владельцам машин присылали письма с требованием демонтировать оборудование, угрожая в противном случае уничтожить его и поджечь мастерскую.

Как было устроено подполье

Луддизм трудно представить в виде организации с председателем, казначеем и подчинёнными отделениями. Сохранившиеся свидетельства показывают сеть местных групп: рабочие объединения, сторонников политических перемен, участников налётов и сочувствующих соседей, но их связи и степень участия различались.

Со временем нападения становились организованнее, потому что для станков нанималась охрана, и «просто ворваться» заменялось натуральным разбоем с оружием в руках.

Связь между районами тоже существовала. В архиве сохранилось перехваченное письмо от 1 мая 1812 года: «секретарь» старшего генерала Лудда в Ноттингеме обращался к младшему в Хаддерсфилде, но оно свидетельствует лишь о контакте и обмене информацией.

Сборы средств были, но слишком разнородные, чтобы подвести их под общий бюджет.

Сохранению тайны помогал и страх ^[4]: в письменном обращении от имени «короля Лудда» угрожали смертью тем, кто передавал властям сведения о разрушителях станков.

Переговорщики и люди с оружием

Внутри рабочего движения не было единства относительно методов борьбы: одни стремились добиться справедливых расценок через переговоры и парламент, другие считали, что без угроз и разрушения машин предприниматели не пойдут на уступки.

Одним из представителей первого направления был Грейвенор Хенсон, который выступал от имени объединённого комитета вязальщиков и добивался законодательного регулирования отрасли. Власти подозревали его в связях с луддитами, хотя убедительных доказательств того, что он руководил нападениями, нет.

В письме министру внутренних дел в 1817 году Хенсон утверждал, что радикальные участники движения даже угрожали его убить за противодействие их планам. Хотя это заявление могло быть и придумано и выполняло защитную роль, но скорее оно показывает огромные разногласия и видения будущего у луддитов.

Роуфолдс и виселицы Йорка

В ночь с 11 на 12 апреля 1812 года группа луддитов подошла к фабрике Роуфолдс в Йоркшире. Здесь машины уже не просто позволяли производить ткань дешевле — они заменяли работу квалифицированных отделочников.

Но владелец фабрики был готов и за стенами ждала вооруженная охрана. Началась перестрелка, двое участников нападения получили смертельные ранения.

Спустя две недели конфликт перешёл ещё одну границу: был смертельно ранен фабрикант, выступавший против луддитов. За его убийство впоследствии осудили троих участников движения.

Государство ответило не только солдатами и расследованиями. В 1812 году британский парламент сделал разрушение некоторых видов станков преступлением со смертной казнью в качестве наказания. И хотя у закона было много противников, потому что на преступления рабочих толкала нищета, сам закон приняли.

В январе 1813 года в Йорке казнили десяток человек, осуждённых по делам, связанным с луддитским движением. Начиналось всё с переговоров о расценках на чулки, но теперь за этой историей стояли вооружённые отряды, убитые люди и виселицы. Машины остались, но вот люди — не все.

Затухание движения

Виселицы очень умерили пыл луддитов. Главная волна движения пришлась на 1811–1813 годы. Поздние вспышки продолжались: после нападения в 1816-м на фабрику в Лафборо, где изготавливали кружева, за ней последовали новые казни. Поэтому история собственно луддитского движения обычно заканчивается в 1816–1817 годах, а не через несколько столетий.

Дольше продолжалась сама индустриализация — перестройка производства и жизни вокруг машин и фабрик. Вязальные машины с приводом от двигателя постепенно перенимали движения, которые мастер выполнял руками и ногами.

Во второй половине XIX века их внедрение помогло перенести производство из домов в крупные фабричные цеха, многие работники ручного труда переквалифицировались и стали обслуживать машины, хотя ручные рамы и домашние мастерские ещё долго сосуществовали с фабриками.

Как луддиты превратились в ругательство

После подавления движения машины продолжили работать. Отсюда легко вывести привлекательную мораль: луддиты мешали неизбежному и получили закономерный результат.

Но слово «неизбежное» делает незаметной цену ожидания. Согласно одной из исторических оценок, в Британии между 1780 и 1840 годами выпуск продукции на одного работника вырос примерно на 46%, а реальная зарплата — лишь на 12%. По другому — производить стали заметно больше, но зарплатку так сильно не подняли.

Даже если рост производства в конце концов улучшал жизнь следующих поколений, работники переходного времени могли прожить значительную часть жизни в нищете. Выгоды из будущего индустриализации не компенсировали им текущих потерь.

Образ луддита затем упрощался сразу с нескольких сторон. Защитникам механизации было удобно видеть в нём невежду, не понимающего экономических законов. Поздним сторонникам мирного рабочего движения — участника примитивного этапа борьбы, который следовало перерасти. Во влиятельной статье «Разрушители машин», вышедшей в 1952 году, оспаривались оба взгляда: разрушение машин могло быть осмысленным способом давления в тех условиях, где других эффективных средств почти не было.

Со временем слово «луддит» приобрело новый смысл. В 1980-е годы вновь начали оспаривать представление о луддитах только как о противниках прогресса, задаваясь вопросом, принесёт ли наступающая компьютерная эпоха всеобщее благополучие или лишь усилит неравенство и зависимость людей от технологий. Чуть позже вышел «Неолуддитский манифест», критиковавший технологии, которые концентрируют власть и богатство, разрушают природу и лишают людей самостоятельности.

Так луддизм превратился в более широкую дискуссию о том, кто управляет техническим прогрессом и кому достаются его выгоды. Но «луддит» ругательством так и осталось.

Эпоха AI и луддизм

Сегодня машины ставят в неприятное положение тех, кто продавал профессиональное умение, а потом оказалось, что покупателю часто хватает машинного результата. AI не обязательно должен писать лучше всех авторов, рисовать, создавать дизайн или делать что-то лучше профессионалов. Иногда достаточно, чтобы конкретного заказчика устраивал результат за полученные деньги. Очень небольшие деньги, в сравнении с ручным трудом.

Именно здесь историческая аналогия становится полезной. Можно искренне любить своё ремесло, хорошо понимать новые инструменты и всё равно терять доход. Можно освоить их — и обнаружить, что заказов теперь меньше или работа оплачивается хуже. Умение приспособиться не даёт человеку власти над рынком.

Сегодня популярный совет звучит просто: не бойтесь AI, научитесь им пользоваться, станьте эффективнее, быстрее, продуктивнее. Но вязальщики начала XIX века уже умели пользоваться машинами. Некоторые владели своим ремеслом десятилетиями, но это их не спасло.

Вопрос ведь не только в том, насколько хорошо ты владеешь инструментом. Вопрос в том, сколько рынок готов заплатить за результат твоего труда. И готов ли вообще.

Когда я много лет назад делал стартапчик, я немало денег потратил на копирайтера, иллюстратора, а затем и редактора-переводчика from UK, но сегодня я, вероятно, не стал бы платить ни одному из них.

Интересный парадокс: мы одновременно выигрываем как покупатели и можем проигрывать как продавцы собственного труда. И совершенно не факт, что одно компенсирует другое.

Прекрасное будущее

Забавно, но даже сейчас можно встретить скептицизм, что AI это пузырь и «воот когдаа, тогдаа и посмотриим». Конечно пузырь — в оценках, обещаниях и ожиданиях, но технология — навсегда с нами, и этот фарш обратно уже не провернуть, изменится все.

Помните Уила Смита и проклятое спагетти?

Это было 3 года назад. Три.

Сегодня есть world models, которые генерируют кинематографичные миры по запросу в реалтайме.

Промышленности прошлых веков понадобились десятилетия и даже столетия, чтобы перестроить производство вокруг новых машин. Текущие машины, а точнее, интерфейс общения с машиной, изменился за несколько лет.

Это не значит, что вся экономика перестроится с той же скоростью. У реального мира огромная инерция: инфраструктура, законы, стоимость внедрения, человеческие привычки и множество других ограничений никуда не исчезли.

Какими будут наши инструменты через десять лет, история луддитов не предсказывает. Но она помогает отказаться от двух слишком удобных иллюзий: будто перемены можно остановить, просто отказавшись от новых технологий, и будто достаточно их освоить, чтобы гарантированно победить.

Луддиты были небольшой частью общества: они представляли конкретные профессии, в конкретных промышленных районах Англии, а большинство современников никогда не видели ни их станков, ни нападений на фабрики. Промышленная революция победила, экономика выросла, а судьбы тех, кому не повезло, постепенно превратились в строчки учебников истории.

С AI масштаб перемен может оказаться куда больше. Возможно, через двести лет историки так же спокойно напишут, что производительность выросла, появились новые профессии, а человечество стало богаче.

Но мы живём не через двести лет. Мы живём сейчас, посреди этой перестройки.

И этот шторм, возможно, только начинается.

Спасибо!

Мой канал про агентов, LLM, продукты и людей: Agentic World ^[5] и другие статьи:

• Когда лопнет пузырь AI? ^[6]

• Jev: большой инженерный разбор нашумевшей System One модели ^[7]

• Как работает текстовый водяной знак в Claude ^[8]