Экономика личности: от рабства до ИИ

В прошлой статье ^[1] мы остановились на вопросе: какой человек нужен, чтобы не сломался под тяжестью технологий, которые сам же создал? 

Чистая психология здесь буксует. Человек слишком сложен, чтобы изучать его сознание в отрыве от практики и получать применимые выводы. Но стоит приложить психологию к конкретной дисциплине — и результат становится гораздо полезнее. Мы попробуем разобраться, какой человек нужен эпохе ИИ, через экономику: проследим, как экономический уклад веками формировал определенный тип личности. Первым эту связь заметил Эрих Фромм ^[2].

Это серию я начал с Кернберга — он описывал архитектуру личности как универсальную: три этажа складываются в раннем детстве и почти не зависят от исторического периода. Фромм смотрит на ту же структуру с другого ракурса: каждый экономический уклад веками собирает под себя свой массовый портрет. Эту социальную грань личности он назвал характером ^[3].

Технологии, которые мы сейчас осваиваем, дают шанс на новый виток личностного роста — хотя рост обычно идет через кризис. Проследим, как менялась личность вслед за экономикой от рабовладения до наших дней, и увидим, чего требует от нас эпоха ИИ.

Фромм: характер как отражение уклада

Раскрыть, как экономика лепит личность в разные эпохи, первым взялся Фромм. Он работал во Франкфуртском институте социальных исследований, где психоанализ Фрейда соседствовал с марксистской теорией общества — из этого соседства родилась его идея социального характера. 

Фромм писал, что у людей одного общества или класса личности приспосабливаются под сложившийся в нем уклад труда. Его преобразования меняют актуальность прежних ключевых ниш: они сохраняются в общественном пространстве, но смещается то, какая из них выходит на первый план. Диккенсовский Скрудж никуда не делся с приходом зрелого индустриального капитализма, но перестал быть основным типом эпохи, уступив место рыночному.

Но прежде чем говорить о типах характера, стоит начать с состояния, которое им предшествует и типом в строгом смысле не является. В «Бегстве от свободы» ^[4] Фромм описывает первичные узы — состояние, в котором ребенок, член первобытной общины или средневековый человек еще не выделил себя из целого: клана, природы, сословия, к которому принадлежит по рождению. Индивидуальности как отдельной единицы здесь нет — человек мыслит себя не как «я», а частью рода. Здесь напрашивается параллель с Кернбергом, но тот никогда не сопоставлял свою клиническую модель с фроммовской социально-философской категорией. Это наша собственная аналогия между двумя разными языками описания: в обеих системах речь идет о состоянии, где граница между «я» и «не-я» еще не проведена, просто Кернберг говорит о психике отдельного пациента, а Фромм — об устройстве целых доиндустриальных обществ. Экономически этому соответствует период до оформления устойчивых государственности и рабовладельческого типа экономики.

Разрыв этих первичных уз (по Фромму — необратимый процесс) ставит человека перед задачей, которую раньше решало за него слияние с целым: нужно каким-то образом справляться с одиночеством и отдельностью самому. В «Человеке для себя» Фромм описывает четыре непродуктивных типов характера ^[3], которые решают задачи, оставшиеся после этого разрыва.

Эксплуататор и рецептивный тип ищут, к чему привязаться взамен утраченного целого (поиск вторичных уз). Накопительский тип пытается защититься и обеспечить себе безопасность через контроль и обладание. Рыночный тип ищет пути продать себя, превратив собственную личность в товар. Три типа из четырех Фромм возводил к стадиям детского развития по Фрейду, четвертый развил как самостоятельную концепцию. Фромм использует первые две из пяти психосексуальных стадий ^[5], привязанных к телесной зоне, через которую ребенок в соответствующем возрасте преимущественно взаимодействует с миром.

Эксплуататорский и рецептивный типы часто рассматривают как единую самую раннюю пару, но здесь стоит присмотреться внимательнее: оба принадлежат пограничному уровню, но занимают на нем разные полюса, и разница определяется не временем фиксации, а тем, что происходит с агрессией. Эксплуататор не интегрировал агрессию, а остался ею захвачен: мир для него джунгли, где нужно быть хищником, иначе станешь жертвой. Это нижний, наиболее тяжелый полюс пограничного уровня: расщепление в чистом виде, мир целиком поделен на своих и чужих. Рецептивный тип, восходящий к более ранней рецептивной подфазе, агрессию, напротив, усмирил, но ценой полной зависимости: он не нападает и не берет, а ждет, что ему дадут, цепляясь за того, кто сильнее. Психоаналитик Хайнц Кохут называл эту потребность ^[6] нуждой в селф-объекте ^[7]: у рецептивного типа нет внутренней опоры, и он отчаянно нуждается во внешнем, идеализированном другом, чтобы просто не рассыпаться.

Способность рецептивного типа удерживать образ другого человека не стоит путать цельной и устойчивой картиной, которая появляется на невротическом уровне. Образ удерживается ригидно и идеализированно: тот же самый покровитель в глазах рецептивного типа мгновенно превращается из прекрасного лебедя в гадкого утенка при малейшем намеке на то, что подтверждение и забота могут прекратиться. Это уже не полное расщепление эксплуататора, где весь мир заранее поделен на хищника и жертву, но и не зрелая устойчивость — образ другого качается между двумя полюсами вслед за тем, насколько щедро другой в данный момент подтверждает ценность зависимого.

Тестирование реальности у обоих типов обычно сохранно: чтобы охотиться или удачно устроиться при покровителе, нужно трезво считывать обстановку, а не терять с ней связь. Экономически оба типа держатся на одной и той же длинной эпохе — от раннего, институционализированного рабовладения до позднего Средневековья, примерно до XIV–XV веков: эксплуататор — в роли завоевателя или рабовладельца, рецептивный — в роли раба или зависимого крестьянина. (Это уже наша достройка поверх Фромма — сам он к конкретным эпохам эти два типа не привязывал.)

Накопительский тип Фромм прямо возводил к периоду, когда ребенок учится контролировать собственное тело, в частности удерживать или отпускать. Здесь пограничная диффузия заканчивается. Защиты — изоляция аффекта, интеллектуализация, реактивное образование — зрелые и высокоинтегрированные; идентичность цельная; супер-эго жесткое, но не расколотое. Личность работает как крепость, в которой безопасно, но душно. Почти идеальная иллюстрация этого типа — диккенсовский Скрудж. Он ригиден, предсказуем и абсолютно укоренен в реальности. Это нижняя граница невротического уровня, где цельность уже настоящая, но еще жесткая.

Экономическую привязку дает сам Фромм вслед за Максом Вебером и его «Протестантской этикой» ^[8]: накопительский тип оформляется вместе с Реформацией XVI века и кальвинистским представлением о бережливости и труде как знаке избранности. Скрудж в этой модели — классический викторианский собственник позднего феодализма и раннего капитализма.

Дальше — рыночный тип, который Фромм связывал с развитым капитализмом XX века. Этот тип продает саму личность, подстраивая ее под спрос. Идентичность здесь тоже цельная и функциональная, но выстроена на основе того, что от человека ждут другие. Психоаналитик Дональд Винникотт называл это ложным «я» ^[9], понимая под этим понятием работоспособную, но не подлинную идентичность. Это верхняя граница невротического уровня, которая лежит выше пограничной диффузии. Структура личности держится, но менее устойчиво, чем подлинная цельность накопительского типа. Отсюда растет хроническая тревога рыночного типа, которому нужно постоянно адаптироваться под меняющийся спрос.

С точки зрения ^[10] экономики можно найти много пересечений с Фроммом и провести параллель со зрелым индустриальным капитализмом с его массовым потреблением и конвейерной сменой профессий.

Вот как выстраивается вся лестница до этой точки

Фромм оценивал рыночный тип резко отрицательно, видя в форме отчуждения симптом больного общества. Книга «Человек для себя» создавалась, когда идеалом психического здоровья считалось монолитное, раз и навсегда собранное «я». На его фоне любая текучесть читалась как распад, а не как боль ^[11] от перехода.

Альтернативный взгляд появился только полвека спустя

Психиатр и историк психологии Роберт Лифтон ^[12] описал протеическое ^[13]«я» ^[9] и показал, что способность легко переключаться между идентичностями, ролями и профессиями можно считать устойчивостью нового типа. Лифтон развел многогранность и фрагментацию, доказав, что гибкое, но интегрированное «я» не рассыпается на части. Идею приняли не единогласно: часть коллег и тогда, и позже описывала протеического человека как пустого и неаутентичного — тот же спор об истинной природе гибкости, который начинал еще Фромм.

Момент выхода этой концепции интересен тем, что 1993 год — порог, на котором развитые страны массово перешли от индустриального производства к постиндустриальной формации. Ее ключевыми элементами становятся услуги и знания, а частая смена профессий и необходимость учиться является нормой. Протеическое «я» Лифтона с управляемой гибкостью органично легло на новую эпоху.

Разница между рыночным и протеическим типом — в подлинности этой цельности. У личности рыночного типа она ложная и вынужденная. Человек меняет маски, потому что того требует спрос. У протеического — подлинная и произвольная. Человек сам управляет своей текучестью управляя меняющимися ролями в своих внутренних целях. По аналогии с «регрессией на службе эго» это можно назвать «диффузией на службе эго». Рыночный человек страдал, потому что был первопроходцем — уже отказался от душной ригидности старого мира, но еще не научился опираться на себя в новом. Протеический человек постиндустриальной эпохи — это повзрослевший рыночный человек, нашедший внутренний компас.

Надо сказать, что Фромм предчувствовал такого человека. В том же «Человеке для себя», где он описывал четыре непродуктивных типа, у него есть здоровая альтернатива остальным. Этот пятый тип близок протеическому «я» Лифтона и подразумевает целостного и автономного индивида, способного к подлинным любви и труду.

Лестница экономических эпох не отменяет прежние ниши, а лишь меняет доминирующую. Скомпенсированный эксплуататорский склад органично вписывается, например, в силовые структуры, где нужны жесткость, готовность к прямому столкновению и трезвая оценка угрозы. Рецептивная потребность в опеке и четких правилах отлично ложится в сферы с регламентированной работой, такой как у коммунальных служб. Накопительский склад продолжает питать бухгалтерию и аудит, а также любую область, где ценятся педантичность и контроль. В постиндустриальной экономике этим типам тоже есть место, но они не находятся в центре.

В поздних работах — «Анатомии человеческой деструктивности» (1973) и «Иметь или быть?» (1976) — Фромм развернул продуктивный тип дальше, в сторону биофилии и модуса бытия, где граница между «я» и миром истончается от зрелости: человек ощущает единение с человечеством и природой, не теряя при этом рассудка. Это концепция очень сильно пересекается с понятием «ноосферы», которую ввел геолог и биогеохимик Владимир Вернадский. Давайте теперь поглядим, что получится, если состыковать поздние идеи Фромма и Вернадского напрямую.

Постиндустриальный тип

Это протеический тип из прошлого раздела, где речь шла об устройстве его идентичности через Лифтона и Винникотта. В этом же посмотрим, как эта внутренняя гибкость проявляется в конкретных, узнаваемых чертах поведения ^[14].

Такой человек обычно хорошо знает себе цену и не нуждается в постоянном внешнем подтверждении — его идентичность подлинная, выстроена изнутри, а не как ответ под чужой спрос, каким она была у рыночного типа. У него в целом здоровые личные границы и управляемая эмпатия: он может заботиться о других, не растворяясь в этой заботе целиком, как это часто происходит у невротического типа, старающегося заслужить любовь через усилие.

Со стороны такой человек может выглядеть ленивым или инфантильным: не спешит во взрослую жизнь в привычном смысле, подолгу удерживает несколько увлечений одновременно, не торопится с окончательным профессиональным выбором. На деле это скорее показывает умение получать удовольствие от процесса. У постиндустриального типа обычно достаточно ресурса, чтобы планировать и держать обязательства, а процесс взросление не заканчивается одномоментным ритуалом, как в предыдущих эпохах. Им не нужно валить медведя, а диплом не несет такой ценности как для родителей. 

Этот тип отличает способность быстро переключаться и учиться заново, причем скорее играючи, чем через мучительное усилие. В мире, где профессии могут измениться до неузнаваемости за пять лет, а то и быстрее, это умение оказывается решающим. Рыночный тип переживал смену профессии как личную катастрофу, так как его идентичность была намертво сшита с конкретной ролью. У постиндустриального типа личности роль изначально не является центром конструкции, поэтому может пересобираться на ходу. Хобби у такого человека в любой момент может стать профессией, потому что границы между работой, увлечением менее жесткие, чем у накопительского или рыночного типа.

К похожему выводу пришли и социологи 

Американский политолог Рональд Инглхарт в 1977 году в книге «Тихая революция» ^[15] описал явление, которое назвал постматериализмом: поколения, выросшие в условиях базовой материальной защищенности, массово сдвигают ценности от выживания и накопления к автономии, самовыражению и качеству жизни. То есть они зафиксировали сдвиг, описанный через структуру личности, через социологические опросах по всему миру.

Эту тенденцию хорошо видно на миллениалах и зумерах — поколениях, выросших в условиях относительного материального благополучия развитых стран. Данные World Values Survey фиксируют у них заметно более высокий уровень постматериалистических ценностей ^[16] по сравнению с предыдущими когортами. Акцент оказывается на автономии, личном развитии и качестве жизни, а не на накоплении и статусном потреблении. Представители этих поколений с их поздними браками, долгим поиском своего дела и кучей параллельных увлечений кажутся инфантильными и ленивыми, но Инглхарт считал это закономерным результатом. Базовая безопасность перестала быть главной заботой, высвободив психический ресурс для другого. Но тут нужна оговорка: смещение в постматериализм — статистический тренд внутри когорты, а не портрет каждого ее представителя. В периоды экономических кризисов и острой нестабильности этот сдвиг ослабевает — прямое подтверждение тому, о чем шла речь в блоке про устойчивость и стрессовый ^[17] регресс к более ранним слоям психики.

В самом начале поста был вопрос: какой тип личности нужен, чтобы совладать с технологиями, которые человечество получило в последние десятилетия? Постиндустриальный тип — убедительный ответ для большинства задач: гибкий, обучаемый, любопытный и обладающий внутренним компасом. Но есть класс задач, для которых этого недостаточно. Атомная энергия, биотехнологии, искусственный интеллект ^[18] требуют человека, который ощущает себя частью человечества как единой системы. Такого человека описывал Владимир Вернадский, называя его ноосферным.

Ноосферный тип: человек как часть живой системы

Владимир Вернадский работал в области геохимии и биологии и разработал концепцию ноосферы ^[19], по которой биосфера Земли проходит через новый этап эволюции, в котором человеческий разум и его деятельность становятся самостоятельной геологической силой, сопоставимой по масштабу с природными процессами. Вид, способный изменять химический состав атмосферы, перестраивать ландшафты и направлять эволюцию ^[20] других видов, функционирует как планетарная сила — вне зависимости от того, осознает ли это каждый отдельный человек. 

Два описания — Вернадского и Фромма — сделаны разными языками и в разных дисциплинах, но указывают в одну сторону: следующий значимый шаг в развитии человека связан с тем, чтобы осознанно принять свою включенность в большую систему и действовать исходя из этого.

Советские фантасты почувствовали этот тип раньше, чем социология успела его описать, и его можно увидеть в их книгах. Иван Ефремов ^[21] в «Туманности Андромеды» (1957) изобразил человека будущего, мыслящего как часть единого целого, где индивидуальность подчинена общему благу. Стругацкие ^[22] в «Полдне, XXII век» (1961) с этим поспорили: их люди будущего сомневаются, ошибаются, остаются уникальными, но берут на себя ответственность за чужие цивилизации. Институт прогрессоров объединяет «представителей высокоразвитых разумных рас, в чьи обязанности входит содействие историческому прогрессу цивилизаций, находящихся на более низком уровне развития» и по сути является художественной моделью ноосферного типа. Полемика Ефремова и Стругацких об этом, собственно, и была — возможна ли такая включенность без коллективистского растворения. Стругацкие настаивали: возможна.

Кир Булычев ^[23] работал в детской фантастике и создавал у подрастающего поколения само ощущение, что такое будущее возможно и желанно. Алиса Селезнева, Паша Гераскин и другие герои его книг — образы людей, для который ответственность за других и любопытство к миру совершенно естественны и не требуют героизма и жертвы. Они закладывали в детях предвкушение «человека будущего» раньше, чем те способны сформулировать, о чем, собственно, это предвкушение.

За последние восемьдесят лет человечество получило технологии с невероятной высокой ценой ошибки ^[24]. Они могут вызвать необратимые изменениями в масштабе вида или планеты. Исследователи Вики Чуцяо Ян и Андерс Сандберг в своей работе ^[25] по экзистенциальным рискам сформулировали это прямо: исходы большинства сценариев глобальных катастрофических рисков зависят прежде всего от того, насколько эффективно человеческие группы способны обрабатывать распределенную информацию и координироваться. Здесь возникает проблема коллективного интеллекта: способности достаточного числа людей мыслить и действовать как связная система, а не как совокупность конкурирующих индивидов.

Психологически задача ноосферного типа формулируется как одновременное удержание одновременно и собственной идентичности, и ощущение принадлежности к человечеству как к живой системе с общей судьбой. Постиндустриальный тип научился быть процессом, а не вещью. Ноосферный тип делает следующий шаг — быть частью более широкого процесса, не теряя себя в нем.

Вернадский писал, что ноосфера возможна при нескольких условиях: свободе научной мысли, реальном благосостоянии людей и разумном преобразование природы в интересах всего человечества. Ни одно из этих условий не выполняется автоматически — они требуют достаточного числа людей, для которых коллективная ответственность встроена в саму структуру личности.

Вместо вывода

Лестница, которую мы прошли в этом материале, показывает одну важную мысль: структура личности и экономическая эпоха формируют друг друга. Каждый тип возникал под давлением конкретных условий и, встраиваясь в них, создавал почву для следующего шага.

Мы начали с вопроса о том, какой тип личности нужен, чтобы совладать с современными технологиями. Необходимым условием тут становится гибкость, обучаемость, способность пересобираться без катастрофы, характерная для постиндустриального типа. Ноосферный же тип добавляет ощущение коллективной ответственности как органичной части собственной идентичности, а не как навязанного долга.

Гибкий человек без коллективной ответственности производит эффективные решения, не задаваясь вопросом, для чего они. Ответственный человек без гибкости ломается под давлением скорости изменений. Их сочетание (то, что нащупывали и Стругацкие, и Вернадский, и Фромм в поздних работах) и есть тот психологический профиль, который делает сложные технологии управляемыми.

Ноосферный тип не требует, чтобы все люди стали другими — он требует достаточного числа таких людей в ключевых точках принятия решений. Вопрос в том, успеет ли психика вырастить это число раньше, чем технологии обгонят ее снова, — или мы опять увидим лестницу, поднимающуюся через очередной кризис, а не в обход него.