Асимметрия как свойство жизни и решение ‘Cat-Belling problems’ искусственного суперинтеллекта

Данный текст является конкретным техническим решением и ответом на вопросы, поставленные Элиэзером Юдковски в статье «Cat-Belling Problems ^[1]», опубликованной 4 сентября по итогу его дебатов с Джеффри Ирвингом, прошедших 3-7 августа на международной конференции ILIAD-2026 ^[2], посвященной теоретическим и математическим проблемам безопасности и контроля искусственного интеллекта ^[3].

Чтобы лучше было понятно, о каких проблемах и вопросах идет речь, я опубликовал на Хабре свой перевод ^[4].

«Жизнь есть диссимметрическое явление»
_{В.И. Вернадский «О правизне и левизне» (1940)}

Природа принципиально не желает быть симметричной. Первым это заметил не физик и не космолог, а геохимик из Петербурга — и заметил за десятилетия до того, как наука ^[5] смогла это доказать.

В 1940 году Владимир Вернадский записал в работе «О правизне и левизне» короткую формулу: «жизнь есть диссимметрическое явление». За этой фразой — не поэтическая метафора, а жёсткое утверждение. Диссимметрия у Вернадского означает не просто отсутствие зеркального равенства, а направленный перекос: в живой материи правое и левое никогда не уравновешены. Косная природа содержит хиральные молекулы в равных долях. Живая биосфера — нет.

Тогда, в 1940-м году, молекулярной биологии ещё не существовало, а физика элементарных частиц только подходила к своим главным сюрпризам. Вернадский шёл от геологии и живого вещества, но попал в самую суть современной науки. Сегодня нарушение симметрии ^[6] — от нейтрино до галактик — считают одним из главных механизмов, порождающих сложность.

До середины XX века физики верили в P-симметрию почти религиозно: законы природы не должны меняться при зеркальном отражении. Это казалось не гипотезой, а условием рациональности. В 1956 году Ли Цзундао и Янг Чжэньнин усомнились: а что, если слабое взаимодействие не сохраняет чётность? Через год Ву Цзяньсюн поставила опыт ^[7] с бета-распадом поляризованного кобальта-60 — и электроны полетели анизотропно. Левое и правое различимы на уровне фундаментальных законов. Нобелевская премия 1957 года пришла быстро. А Вольфганг Паули, до последнего не веривший в такой поворот, обронил фразу, ставшую эпитафией старой картине мира: «Бог не левша».

А мир был потрясен — у нейтрино нет зеркального близнеца! Все наблюдаемые нейтрино левоспиральные, антинейтрино — правоспиральные. Это не случайность ^[8] выборки, а встроенное свойство Стандартной модели. Позже выяснилось, что нарушается и комбинированная CP-симметрия — в распадах нейтральных каонов и B-мезонов. Симметрия оказалась не фундаментом мироздания, а всего лишь его частным случаем.

Когда физика подняла взгляд от микрочастиц к космосу — асимметрия нанесла новый удар. На миллиард фотонов реликтового излучения приходится примерно один барион. Антибарионов практически нет. Если бы законы природы были строго симметричны, материя и антиматерия уничтожили бы друг друга полностью, оставив Вселенную без галактик, звёзд и нас с вами. Наше существование — прямое доказательство того, что природа асимметрична.

В 1967 году Андрей Сахаров сформулировал три условия, при которых мог возникнуть этот перекос: нарушение барионного числа, нарушение C- и CP-симметрий и отклонение от теплового равновесия в ранней Вселенной. Эти условия до сих пор являются краеугольным камнем космологии, хотя конкретный механизм — лептогенезис или электрослабый бариогенезис — ещё не выбран. Асимметрия здесь не метафора, а фундаментальная космологическая константа, выраженная точным параметром — отношением барионов к энтропии.

Когда наука спустилась на молекулярный уровень, обнаружилась несовместимость химических соединений со своим зеркальным отражением. Почти все биомолекулы оказались хиральны и несовместимы со своими зеркальными формами как левая и правая рука. Эту гомохиральность заметил ещё Луи Пастер: в 1848 году он разделил кристаллы винной кислоты на две зеркальные формы и заявил, что «Вселенная есть диссимметричное целое». Живое вещество, в отличие от неживой природы обладает хиральной чистотой — за редким исключением, все белки состоят из аминокислот с левой хиральностью, а входящие в молекулы ДНК и РНК ^[9] остатки сахаров дезоксирибозы и рибозы во всех организмах имеют правую хиральность. Причины, по которым в ходе эволюции жизнь выбрала именно D-сахара и L-аминокислоты, до сих пор остаются одной из главных загадок зарождения жизни, однако это правило строго соблюдается во всей земной биосфере.

Фрэнсис Крик называл происхождение гомохиральности «нерешённой проблемой биогенеза»: случайный выбор одной руки кажется совершенно невозможным без физического механизма, ломающего симметрию. Но механизм этого эволюционного возникновения хиральной чистоты белков и нуклеиновых кислот нам пока неясен. Современные гипотезы складываются в три линии. Либо циркулярно поляризованный ультрафиолет в межзвёздной среде избирательно разрушает какой-то один энантиомер. Либо нарушение чётности в электромагнитных взаимодействиях — обмен Z-бозонами — даёт ничтожную разницу энергий L- и D-форм, которую длительная эволюция ^[10] может усилить. Либо автокаталитические реакции ^[11] наподобие реакции Соаи раздувают малую начальную асимметрию до полной гомохиральности.

Вернадский в своих мыслях заходил еще дальше и связывал диссимметрию живого с особыми свойствами пространства-времени биосферы. Сегодня это читают скорее как эвристическую метафору, чем как физическое утверждение. Но метафора работает: она гонит исследователей искать мосты между биологией и фундаментальной физикой.

Мы привыкли считать симметрию признаком гармонии и совершенства. Но наука говорит обратное. Именно перекос — творческое начало, порождающее многообразие и сложность. Илья Пригожин писал, что «порядок и беспорядок не являются противоположностями, но взаимно порождают друг друга» — и флуктуации, ломающие симметрию, закрепляются в макроскопических структурах. Асимметрия измерима: она фиксируется в спиральности нейтрино, в барионном избытке, в гомохиральности белков. Это не «различие вообще», а свойство структур, влияющее на их динамику и устойчивость.

Можем ли мы пойти еще дальше, если живые системы в этой логике ^[12] — усилители хиральной асимметрии, которые держат перекос вопреки тенденции к рацемизации?

Соберём все факты вместе. Симметрия не является универсальным принципом, который полностью определяет реальность. Симметрии задают инвариантные рамки, а нарушения симметрий решают, какое состояние реализуется. А если они реализуются во всем живом, значит они реализуются не только в физике, химии и биологии, но и распространяются на само наше знание о мире и поведение ^[13] в нем и отражаются на эпистемологии, социологии и как следствие даже экономике.

Мысль Вернадского подталкивает нас к неизбежному выводу — фактически само наше знание о реальности и наши суждения о действительности на очень фундаментальном уровне проявляют свойства асимметрии, что имеет прямое отношение к поиску истины и теме статьи Юдковского.

Мир держится не на идеальном зеркале, а на его трещине. Вернадский увидел эту трещину в живом веществе за семьдесят лет до того, как физика и космология подтвердили её своими методами. И если Вернадский прав, то эта же трещина позволяет нам отличить истину от вымысла, а галлюцинации искусственного интеллекта от достоверных знаний реальных живых людей-специалистов с настоящими, а не заученными из-под палки знаниями и опытом.

Это логичное продолжение мысли Вернадского — асимметрия работает не только в структурах мира, но и в механизме отбора истинных суждений о нём. В отличие от взаимно противоречивых субъективных мнений о действительности, готовых ее извратить в любую сторону, реальность хоть и не всегда понятно к чему ведет, но глобально целостна и систематически согласована, что может быть чисто технически обнаружено через математическую асимметрию корреляций в соответствии с теоремой о координации:

«В открытой системе, где агенты публикуют утверждения о состоянии мира, а репутация наследуется и обновляется на основе корреляции с утверждениями других агентов, стратегия “стремиться быть согласованным с максимальным числом независимых первичных свидетельств” является эволюционно-стабильной стратегией (ESS), доминирующей над любой стратегией чистого вымысла при условии, что реальность вносит асимметрию в вероятности корреляций»

Даже очень большое число подтверждающих фактов в отношении того или иного утверждения, полученного путём индуктивного обобщения, делает его лишь весьма вероятным, но не безусловно достоверным. При этом достаточно одного, но надежно доказанного опровергающего факта для того, чтобы это индуктивное обобщение было отброшено как негодное. Эту неодинаковую «силу» и роль в деле проверки осмысленности и истинности научных теорий, которые свойственны подтверждающим и опровергающим факторам, Карл Поппер сформулировал как принцип фальсифицируемости и назвал ее «познавательной асимметричностью».

На основании этой «асимметричности» стала очевидна неизбежность замены «принципа верификации (то есть положительно осуществляемой проверки, иначе говоря, подтверждения), провозглашаемого логическими эмпиристами, принципом «фальсификации» (то есть столь же реально осуществляемого и измеримого опровержения). Он означает, что проверка осмысленности аргументов, а затем и истинности знаний или гипотез должна осуществляться не через поиск фактов, их подтверждающих, а преимущественно (или даже исключительно) через поиск фактов, их опровергающих.

Этот подход является основополагающим в научном мире, но по какой-то непонятной причине до сегодняшнего дня нигде не был реализован в информационных технологиях. И очень странно, что Юдковски словно о нем забыл и совсем никак не упомянул в своем эссе.

Поппер пришёл к этому критерию, размышляя над проблемой индукции. Сколько бы белых лебедей мы ни увидели, это не докажет, что все лебеди белы; но один чёрный лебедь опровергает это утверждение окончательно. Асимметрия между подтверждением и опровержением здесь принципиальная — подтверждающие случаи всегда открыты для будущих исключений, тогда как надежно доказанный опровергающий случай окончательно закрывает вопрос. Отсюда — знаменитая попперовская схема роста знания: проблема → пробная гипотеза → попытка опровержения → новая проблема. Наука движется не накоплением подтверждений, а выживанием гипотез, которые не удалось опровергнуть, несмотря на серьёзные попытки.

Это не математическая логика, а теория игр. Это не семантика и не лингвистика, которые провалили свою миссию понимания смысла, и не “мнение большинства”, верификацией которого манипулируют мошенники и популисты с помощью предвзятых администраторов, наемных экспертов, специальных кураторов контента, корпоративных оракулов, государственных удостоверяющих сертификатов, галлюцинирующих и предвзято настроенных алгоритмов искусственного интеллекта, кликбейтных лайков/дизлайков, фальсифицируемых голосований или токенов, которыми можно подкупить любого пользователя.

Именно эта установка делает критерий Поппера столь ценным сегодня. В эпоху, когда подтверждения дешевы и генерируются алгоритмами быстрее, чем человек успевает их читать, дисциплина опровержения становится не философской роскошью, а условием сохранения связи с реальностью. Критерий фальсифицируемости — не гарантия истины, но гарантия того, что мы не примем за истину то, что невозможно даже вообразить ложным.

Выживание под давлением опровержений, а не количество совпадений, является мерой эпистемической прочности, а значит алгоритмическая реализация критерия фальсифицируемости Поппера благодаря теореме о координации является эпистемической машиной, математически ^[14] гарантирующей приоритет реальности в долгой игре.

Как создать и испытать такую эпистемическую машину? Об этом наша команда написала отдельную статью ^[15]. И сейчас мы завершаем подготовку ее интерфейса к первому тестированию на реальных пользователях.

Обращаемся ко всем за помощью и поддержкой в этой работе.