Символы, симулякры и системы: как язык определяет мышление

Мы привыкли думать, что язык — всего лишь инструмент описания реальности, нейтральное зеркало мира. Но что, если всё наоборот: что если не мы говорим языком, а язык говорит нами? Что если символы и знаки не просто передают мысли — они заранее очерчивают границы того, что вообще может быть помыслено? В современном мире знаки всё чаще отрываются от обозначаемых ими вещей, начинают ссылаться сами на себя и создавать собственную реальность, в которой мы и живём, спорим и принимаем решения. Может быть и правда “в начале было слово”, как писал об этом Иоанн Богослов?

В этом эссе мы поговорим о том, как используемый нами язык формирует систему нашего мышления, как размышление о своём мышлении меняет само это мышление, как на него могут влиять географические и исторические факторы, как мы пытаемся натянуть реальность на имеющиеся у нас символьные абстракции, как язык и мышление взаимодействуют в головах людей и больших языковых моделей, и как лингвистика изменила подход к философии.

Уровни мышления

В недалёком прошлом, лет десять назад, среди представителей среднего класса было очень модно уезжать на какое-то время в Тайланд или на Гоа на поиски духовного просветления, занятия йогой и випассаной. Конечно же, большинство таких поездок были просто туристическими аттракционами в стиле нью-эдж без какого-либо серьёзного изучения лежащей под этими занятиями философии. В массовом сознании, йога – это не вершина развития мысли одной из шести школ философии индуизма, как оно есть на самом деле, а просто гимнастика с дыхательными упражнениями на свежем воздухе. То же самое и с випассаной – в массовом сознании это не один из важнейших методов буддизма по освобождению ума от страдания, а просто медитации в ходе недельного ретрита с отдыхом от каменных джунглей и бега в мышином колесе. Мало кто из туристов-просветленцев понимает, в чём заключается суть випассаны. Поэтому давайте для начала разберемся с тем, что такое випассана, и какая мысль за ней стоит.

В буддизме практикуются три основных вида медитации:

• Шаматха – статическая медитация, в ходе которой практикующий концентрирует своё внимание на каком-либо объекте или ритме, например, на дыхании, и пытается не думать ни о чём другом. Ум постоянно пытается соскочить и начать думать на отвлечённые темы. Мысли так и лезут в голову – стоит задуматься о чём-то другом на секунду, и за одной мыслью цепочкой идёт вторая, за второй – третья. Как только практикующий замечает, что его ум отвлёкся, он немедленно возвращает своё внимание к объекту медитации. Это помогает успокоить ум и очистить его на время от мыслей, переживаний и прочей ментальной грязи.

• Випассана – динамическая медитация, в ходе которой практикующий не пытается избавиться от снующих в его голове мыслей, а наоборот даёт им волю и просто наблюдает, как мысли возникают, продумываются и исчезают в его голове. Это как смотреть на летящие от костра искры. Практикующий пытается осознать то, из каких предпосылок определённая мысль появилась, почему он испытывает по отношению к чему-то именно такую эмоцию ^[1], а не какую-то другую. Випассана помогает увидеть, что мы – не источник наших мыслей, не тот, кто их порождает. Мысли сами появляются и исчезают у нас в уме. Попробуйте специально начать думать о чём-то, и поймете, что это невозможно сделать с помощью усилия воли. Попробуйте перестать думать о чём-то, и поймете, что это тоже невозможно сделать усилием воли. Випассана помогает практикующему увидеть, что его мысли, его чувства и всё то, что как он думает составляет его “Я” – это лишь рефлективные отклики на триггеры во внешнем мире и в собственной психике.

• Метта – медитации любящей доброты, в ходе которой практикующий сознательно вызывает у себя чувство безграничной любви, радости и сострадания ко всему живому. Это помогает очистить ум от злобы, залить своё сознание ярким сияющим светом и протопать в мозге устойчивые нейронные связи позитивного мышления.

Таким образом, практикуя випассану, мы учимся понимать, что наш ум – это зеркало, а наши мысли, эмоции ^[2] и мысли – это отражения. Мы учимся отслеживать путь возникновения определённых мыслей и состояний ума. Задавая себе вопросы “Почему я чувствую эту эмоцию?”, “Почему мне в голову пришла эта мысль?”, “Чего я в данный момент боюсь?”, “Почему я сейчас гневаюсь?”, “Почему мне сейчас тревожно?”, “Почему мне сейчас тепло и радостно?” мы начинаем лучше понимать триггеры, которые приводят нас к тем или иным чувствам и мыслям. Мы начинаем отслеживать паттерны собственного мышления и понимаем, почему именно та или иная мысль пришла нам в голову. Мы размышляем о том, как именно мы мыслим, занимаемся метакогницией, чтобы точно понимать своё мышление принимать решения полностью осознанно, а не потому, что внешний раздражитель активировал какую-то автоматическую когнитивную программу ответа на него.

Недавно я наткнулся на интересные размышления ^[3] о том, как в процессе изменения осознанности относительно собственного мышления и его ограничений меняется само это мышление:

• На первом уровне мышления, который характерен для ещё совсем маленьких детей, наши действия не отделены от мышления и полностью импульсивны. Мы злимся и тут же лезем драться.

• На втором уровне мы учимся отделять наше мышление от поведения ^[4]. Мы сдерживаем наши действия, даже если в этот момент злимся. Учимся врать, понимая, что от нас хотят услышать другие.

• На третьем уровне мы формируем наше мировоззрение на основе того, во что верит наша группа – наша семья, наше окружение, наш социальный класс. То, что хорошо для General Motors, хорошо для Америки. Если моя семья – верующая, то я тоже буду верить в Бога, даже не думая, что может быть как-то иначе.

• На четвертом уровне мы учимся отделять своё мировоззрение от взглядов нашей группы – мы замечаем, что некоторые наши убеждения могут в чём-то расходиться с тем, как принято думать в нашем окружении. Мы начинаем сомневаться в наших убеждениях, считая, что их нам навязали.

• На пятом уровне мы учимся анализировать факты, теории, учения и учимся осознанно выбирать своё мировоззрение, свою веру, свои принципы, но наше мышление всё ещё остаётся чёрно-белым. Мы всё ещё считаем, что та картина мира, которую мы себе сами сформировали – единственно верная, а все остальные – дураки и не лечатся.

• На шестом уровне мы осознаём, что наши убеждения – это не объективная истина, а результат влияния среды, в которой мы находимся. Тут чёрно-белое мышление наконец-то ломается. Мы понимаем, что формирование наших взглядов на жизнь напрямую зависит от того, где мы выросли, кто наши родители, как у нас со здоровьем, какие у нас доходы. Например, молодые, здоровые и богатые более склонны к либертарианскому мышлению, старые, больные и бедные тяготеют к социализму. Мы учимся видеть мир в виде набора различных систем этических, политических, религиозных убеждений и взглядов, среди которых нет объективно верного. Разные системы возникают из разных условий, имеют свои причины, свои плюсы и минусы.

• На седьмом уровне мы учимся работать с системами, осознавая свое участие в них. Например, руководим организацией, понимая собственные “слепые зоны” и понимая, что наша точка зрения субъективна и сформирована предвзятостью, которую мы не можем видеть до конца. Мы начинаем понимать, что мы и системы взаимно влияем на друг друга.

• На восьмом уровне мы осознаём, что все эти системы – просто ментальные модели у нас в уме, полезные выдумки, мыслительные конструкты, символы, которыми оперирует наше мышление. Мы начинаем относится к нашим духовным убеждениям как к метафорам, а не буквальной истине. Учимся отличать символы от их значения

• На девятом уровне мы достигаем полного пробуждения: пропадает всякое разделение, мы видим систему, как единое целое, как один живой организм, в котором разные его части, разные системы выполняют свою роль, и их противостояние поддерживает гомеостаз. Мы становимся зеркалом – больше нет никого, кому нужно «кем-то становиться» — есть только присутствие, реагирующее на то, что возникает.

Это очень условная лестница уровней мышления, но она хорошо показывает, как постоянный выход за пределы текущего когнитивного паттерна помогает нам видеть картину всё шире и шире. На верхних уровнях этой лестнице мы начинаем мыслить кибернетически – системами, петлями позитивной и негативной обратной связи, реакцией и адаптацией. На шестом уровне мы пользуемся моделями кибернетики первого порядка, изучая системы как бы взглядом на них извне, а начиная с седьмого уровня используем кибернетику второго порядка, изучая системы изнутри, будучи наблюдателем внутри них, без «вида со стороны Бога»

Наш разговор в этом эссе пройдёт на шестом-девятом уровнях этой иерархии. Мы поговорим о языке, символах, значениях, влиянии языка на мышление и мышления на язык, коснёмся даже теологии. Но для начала я приведу пример двух различных систем мышления, определяющихся средой, чтобы было понятно о чём идёт речь в описании шестого уровня иерархии мышления.

География как приговор

Говорят, что география – это приговор. Имеется в виду, что особенности расположения страны на географической карте мира неизбежно ведут к определённым особенностям её внутренней и внешней политики. Особенности поведения ^[5] людей и их убеждения в небольшой вечно солнечной Португалии будут резко отличаться от убеждений и поведения людей в громадной России с зимами по полгода. Более того, особенности рельефа местности, выход к морям и ��ругие географические факторы всегда вынуждают политическое руководство страны к определённым действиям – география решает с кем мы дружим, а с кем постоянно воюем. Влияние географии на политику изучается геополитикой. Есть особенность геополитики, которую обычно забывают – география определяет не только политическую необходимость определённых действий, но и само мышление людей.

Возьмём, например, две великие империи XIX века – Британскую и Российскую. Британия – классическая морская талассократия, Россия – континентальная теллурократия. Если вы в те времена поговорили бы с политиками обеих империй, то обнаружили бы, что люди, смотря на одну и ту же карту мира, видят разные вещи. Русский видит землю на фоне воды, то есть континенты на фоне океанов, а англичанин наоборот видит воду на фоне земли, то есть морские пути на фоне берегов. Они оба смотрят на одну и ту же карту, но их внимание концентрирует их сознание на разных вещах. Островные государства и морские империи концентрируют своё внимание на океанах и мыслят морскими путями, а континентальные империи мыслят в первую очередь континентами и сухопутными путями. Эти типы мышления настолько разные, что даже в вооружённых силах армия и флот всегда разделены.

Кроме того, сама этика жителей островов и жителей суши существенно отличается. Не потому что одни злые, а другие добрые, а потому что география склоняет их к разным системам мышления. Крупные сухопутные державы при своём расширении реже устраивали тотальные геноциды, предпочитая включать покорённые территории в себя как часть метрополии, хоть и не всегда полноправную, и старались поддерживать дружественные отношения с покоренными народами. Это связано с тем, что сухопутная армия завязана на дорожную логистику – если у тебя плохие отношения с народами на окраинах твоей империи и ты отправился через их земли в заграничный поход, логистику тебе чуть что перережут и твою армию ждёт неминуемый разгром. Морские державы не зависят от отношений с покорёнными народами, ведь перерезать логистику в море гораздо сложнее – им важно контролировать проливы и ключевые узлы. Покоряемые морскими державами территории обычно располагались по берегам океанов, а пространство у берега всегда ограничено, поэтому с гораздо большей частотой они грабились, угонялись в рабство или попросту вырезались.

География влияет не только на экономичес��ий уклад и внутреннюю политику на покоренных территориях, но и на саму этику имперских народов, которая должна оправдать текущую экономическую модель. Этика – тоже производная от географии. В Британской морской империи Редьярд Киплинг написал своё знаменитое “Бремя белого человека”, в котором все туземные народы описывались как полубесы-полудети, которым белый господин несёт свет цивилизации. В Российской сухопутной империи системного расизма в целом не практиковалось – типичной стратегией была инкорпорация элит, обращение в подданство, ассимиляция покорённых народов.

Первый лингвистический поворот колеса философии

Обычному человеку может казаться, что философы обсуждают одни и те же вопросы вот уже несколько тысяч лет. Но на самом деле, за последние полторы сотни лет произошли кардинальные изменения не только в науке ^[6], но и в философии. Самое важное из них – случившийся в начале XX века лингвистический поворот в мышлении.

До лингвистического поворота европейские философы обсуждали вопросы вроде “Что есть бытие?”, “Что такое сознание”, “Каковы вещи сами по себе?”, и писали длинные труднодоступные для понимания многотомные трактаты на пространные темы. Особенно сильно графоманией страдали немецкие философы XIX века – видимо, именно поэтому внутри немецкой традиции и зародился этот самый лингвистический поворот. Австрийский философ Людвиг Витгенштейн, подобно мальчику в сказке Андерсена про голого короля, задал вопрос: “А что мы собственно обсуждаем?”.

Согласно его “Логико-философскому трактату”, мир состоит из фактов, а наш язык – это отображение этих фактов или, можно сказать, карта мира фактов. Любые утверждения, произнесенные или записанные на языке – это просто линия на этой карте. Следовательно, любой сложный философский вопрос вроде “Что есть сознание?” – это узел, заплетенный этой линией с самой собой. По мнению Витгенштейна, философия должна распутывать эти языковые узлы. При использовании такого лингвистического подхода становится легко понять, что многие вечные вопросы философии – это просто напросто ошибки ^[7] грамматики в конструируемых нами предложениях.

Исходя из этого, вместе со своим близким другом, английским философом Бертраном Расселом, Витгенштейн пытался свести философский язык к математической логике ^[8] с чётко определённой символьной грамматикой на основе, например, теории множеств. Операции над символами языка, подобно операциям линейкой и циркулем на карте, могут сказать нам что-то о реальности. Если символы языка, будь то слова естественного языка или символы языка математического, отображают факты реальности, то значит любые фигуры в пространстве языка изоморфны фигурам в пространстве фактов – записанная символами логически корректная цепочка утверждений должна приходить к выводу, наблюдаемому в реальности. Именно так, например, на кончике пера с помощью математики ^[9] был открыт Нептун.

Если сущности, о которых идёт речь, не определены математически, то философствовать просто напросто не о чем. Как выразился сам Витгенштейн: о чём невозможно говорить, о том следует молчать. Единственный разумный способ философского размышления, согласно Витгенштейну, – это определить аксиомы философской системы, построить с помощью символов математической логики утверждения о чём-либо и строго математически либо доказать, либо опровергнуть эти утверждения. Если какое-либо утверждение нельзя сконструировать с помощью системы символов, то оно не стоит и рассмотрения. Витгенштейн верил, что если мы построим идеальный язык, то мир станет идеально нам ясен. Такой взгляд лёг в основу целого движения – аналитической философии.

Лёгким движением ума Витгенштейн подорвал наивный реализм по отношению к существованию называемых нами сущностей вроде “бытие”, “сознание” или “время”, поставил под вопрос любую объективную метафизику и связал философию с лингвистикой, логикой и когнитивистикой. Можно сказать, что “Логико-философский трактат” Витгенштейна стал аналогом специальной теории относительности Эйнштейна в философии, которой он вероятно и вдохновлялся в годы написания трактата. После совершенного переворота в мышлении Витгенштейн на долгие годы удалился от мира. Но спустя несколько десятилетий вернулся, чтобы совершить второй, ещё более радикальный лингвистический поворот, подобный уже общей теории относительности.

Второй лингвистический поворот колеса философии

Согласно “раннему” Витгенштейну, язык представляет собой карту территории мира реальных фактов. Спустя много лет “поздний” Витгенштейн в своей работе “Философские исследования” пришёл к более радикальной мысли – карта не одна, их бесконечно много. Дело в том, что любая карта по своему определению сильно сжимает информацию о изображённой на ней территории с помощью символов. Вместо города, мы рисуем на карте кружочек, вместо дорог рисуем линии. И в зависимости от того, какой аспект территории мы хотим описать, мы используем разные наборы символов – для топографической карты одни символы, для политической – другие, для карты почв – третьи. Если бы мы попытались описать территорию целиком, то пришли бы к абсурдной ситуации, описанной аргентинским писателем Хорхе Луисом Борхесом в рассказе “О точности в науке”:

В этой Империи искусство картографии достигло такого совершенства, что карта одной провинции занимала целый город, а карта империи — целую провинцию. Со временем эти несоразмерные карты перестали удовлетворять, и коллегия картографов начертила карту империи, имевшую размер империи и точнейшим образом совпадавшую с ней. Менее приверженные к изучению картографии последующие поколения сочли, что столь пространная карта бесполезна, и не без непочтительности оставили ее на милость солнца и зимней стужи. В пустынях Запада остались еще разрозненные руины карты, в коих селятся дикие звери и нищие бродяги; во всей стране не осталось другого памятника географическим наукам.

Создавая карту, мы в любом случаем берём лишь определённый аспект территории и сильно сжимаем информацию. Если бы мы попытались воспроизвести по этой карте новую территорию, то построили бы копию, сильно отличающуюся от оригинала. Сжатие информации всегда ведёт к потери части этой информации. В этом и есть смысл абстрагирования.

У того же Борхеса в рассказе “Фунес, чудо памяти” описывается человек с гипермнезией ^[10], который в деталях помнит каждый день своей жизни. Это реально встречающееся у людей заболевание, ну или дар, это как посмотреть. Люди с гипермнезией часто испытывают проблемы с абстрактным мышлением, так как абстракция – это, по определению, процесс сжатия информации и превращения множества конкретных примеров в одну абстрактную схему явления. Гипермнезики просто помнят сотню конкретных примеров и малейшие их детали, поэтому им трудно абстрагировать. Память ^[11] оказывает сопротивление абстракциям.

Витгенштейн пришёл к выводу, что языковых карт реальности может быть бесконечно много, и ни одна из них не полна, так как лежащий в основе любой карты символ – это всегда абстракция, а абстракции теряют часть информации. Каждый символ на карте имеет смысл только внутри принятой системы символов. Каждое слово имеет смысл только внутри принятой системы значений, которая описывает определённый аспект реальности.Язык не отображает факты, язык – это просто игра слов, оперирование символами по определённым правилам. Согласно его теории, значения слов определяются их употреблением внутри языковых игр.

Классический пример языковой игры – строитель кричит своему помощнику “Кирпич!”, и помощник молча приносит тому кирпич. Тут видно, что у языковой игры есть правила – слово “кирпич” означает не конкретный предмет, а то, что нужно принести его. Значение слова зависит от того, как с ним обращаются. Если слово “кирпич” кричит пассажир водителю, оно означает совсем другое: остановись, там знак “въезд запрещён”. Значение слова зависит от окружающего его контекста, от той языковой игры, внутри которой происходит взаимодействие. Часто мы используем слова в значении, исходящем из одного контекста, в других контекстах, и это приводит к философской путанице. Особенно это касается многозначных слов вроде “время”, “сознание”, “бытие”. Ведь время в физике, время в истории, время в бытовом разговоре – это, на самом деле, совершенно разные вещи.

Французские философы середины XX века пошли ещё дальше Витгенштейна и пришли к выводу, что реальность не просто описывается языком, а реальность существует только внутри языка, и ничего вне языка нет вообще. Карта есть, а территории нет. Значение любого слова зависит от значений всех связанных с ним слов, и нет ни одного слова, независимого от других. Cмысл конкретного слова зависит от всего графа связей между всеми словами вообще.

Что такое квартира? Это выделенная часть дома. Что такое дом? Это отдельно стоящее здание. Что такое здание? Это жилое строение, обычно из камня или бетона. Что такое строение? Это архитектурная конструкция. И эту цепочку можно продолжать бесконечно.

Философ Жак Деррида описывал это словами “мир есть текст” – он утверждал, что знак не ведёт к вещи, он ведёт к другому знаку. Это отлично видно на примере внутреннего устройства современных больших языковых моделей. Позволю процитировать самого себя ещё раз:

Внутри больших языковых моделей и векторных баз данных понятия нашего мышления и слова нашего языка представлены в виде точек в тысячемерном пространстве смыслов. Каждое измерение этого пространства отвечает за определённый признак (feature) реальности. Человеческое визуальное воображение ограничено тремя измерениями, поэтому нам трудно визуально представить себе тысячемерное пространство. Мы не способны полноценно воспринимать даже четырёхмерное пространство — мы можем визуализировать лишь его трёхмерные срезы. Но несмотря на неспособность геометрического представления пространства смыслов, мы можем работать с точками в этом пространстве алгебраически.

Координаты точек семантически близких друг к другу понятий располагаются близко друг к другу: например точки понятий «огурец» и «помидор» ближе друг к другу, чем к точке понятия «молоток». Скопления близких друг к другу понятий образует определённые области смыслов: например, «огурец», «помидор» и «капуста» образуют вместе область пространства смыслов, центральная точка которого — понятие «овощи». В свою очередь маленькие области смыслов при объединении образуют более крупные: так области «овощи», «фрукты» и «ягоды» образуют вместе область, центральной точкой которого служит понятие «съедобные плоды». Можно думать об этом абстрагировании, как о своего рода вложенных множествах в теории множеств или иерархии классов в объектно‑ориентированном программировании.

Значения слов определяются лишь относительно других слов расстоянием до них в неком абстрактном пространстве смыслов – помидор ближе к огурцу, чем к молотку. Наше описание реальности, которое мы обычно и принимаем за реальность, зависит от структуры используемого нами языка – геометрического устройства этого самого пространства смыслов.

Ранний Витгенштейн был прав в том, что мир состоит из фактов, но это верно лишь для событий, которые мы можем считать внешней по отношению к нам объективной реальностью. Наш субъективный мир – это не факты, а интерпретации этих фактов. Если факты принять за точки, то интерпретации – это то, как мы соединяем эти точки в фигуры. Одни и те же точки можно соединить по-разному – любую историю можно рассказать тысячей способов. Каждый язык рассказывает историю по-своему – основываясь на одних и тех же фактах, марксист расскажет историю XX века одним способом, либерал – другим. Они будут использовать совершенно разные языки: марксист употреблят�� слова “класс” и “отчуждение труда”, либерал – слова “рынок” и “эффективность”. Продолжая метафору с картой и территорией, можно сказать, что у каждого путника в мире фактов своя карта, но ни одна из этих карт не полна.

Более того, в каждом символе на карте содержится свой смысл: у либерала слово “коммунист” несёт негативный окрас и находится близко к понятию “враг рода человеческого”, а у коммуниста всё ровно наоборот. В мышлении средневекового крестьянина слово “ведьма” было связано с понятием “тёмные силы”, темные силы связаны с дьяволом, дьявол – с Богом, а Бог – это серьёзно. В мышлении современного человека слово “ведьма” связано с образом из мультиков и с костюмами на Хеллоуин, то есть с чем-то несерьёзным. Слово одно и то же, но в разных системах имеет совершенно разные смыслы.

Если реальность разных групп людей зависит от используемого ими языка, то полностью объективная истина принципиально невозможна. Поэтому философия после второго лингвистического поворота стала заниматься исследованием символов, дискурсов и интерпретаций и их влияние на мышление людей. Ведь мышление зависит от системы отсчёта, заложенной в языке, прямо как порядок событий в общей теории относительности зависит от наблюдателя.

Лингвистическая относительность

После выхода в свет гравитационной теории Эйнштейна, идеи относительности приобрели невероятную популярность. В приложении к лингвистике они привели к популяризации гипотезы лингвистической относительности Сепира-Уорфа, утверждающей, что язык оказывает влияние на мышление, а в некоторых случаях полностью определяет его.

Классические примеры такого влияния:

• Если в одном языке больше слов для оттенков определённого цвета, чем в другом, то носители первого языка быстрее различают оттенки на границе цветов.

• В некоторых языках направление задаётся не словами прямо, налево, направо, а словами на север, на юг, на восток, на запад. Носители этих языков всегда, даже в помещении всегда знают направление на север.

• Носители разных языков по-разному распределяют время на пространственных осях. У европейцев будущее горизонтально правее прошлого, а у китайцев будущее вертикально выше прошлого.

• Частота использования в языке активного и пассивного залога грамматически задаёт вину и ответственность. В английском и русском более часто употребляется активное “разбил вазу”, а в испанском пассивное “ваза разбилась”. Это влияет на восприятие ситуации.

Один из самых дискутируемых аргументов в пользу гипотезы лингвистической относительности – исследование племени пирахан, живущих в джунглях Южной Америки:

Они ведут простую жизнь, их имущество обычно состоит из из горшка, кастрюли, ножа и мачете. В их языке нет числительных, времен и названий цветов, нет и языковой рекурсии, но зато существуют местоимения третьего лица для водоплавающих и неводоплавающих одушевлённых объектов.

В ходе проведенных этнологами и лингвистами экспериментов выяснилось, что из-за такой ограниченности языка носители племени пирахан не могут мыслить о прошлом и будущем, а также о других местах – они понимают только то, что происходит здес�� и сейчас. Кроме того, обнаружилось, что для пирахан представляет огромную трудность счет предметов в количестве больше трех, у них нет декоративного искусства и они не умеют рисовать. Однако, существование в их языке местоимений для водоплавающих и неводоплавающих существ наводит на мысль, что их условия жизни и необходимое для выживания в этих условиях мышление влияет на ограничения и особенности их языка, а их язык в свою очередь влияет на их мышление.

Пирахан может заинтересовать что-нибудь необычное – например, пролетающий в небе самолет, однако как только тот скрывается из виду, они теряют всякий интерес к произошедшему, и даже не могут ответить на вопрос, видели ли они что-нибудь несколько секунд назад. Исследовавший их на протяжении долгих лет этнолог Дэниэл Эверетт писал, что люди племени пирахан руководствуются исключительно непосредственным опытом ^[12] – они опираются только на ту информацию, которую получают от своих органов чувств ^[13] в настоящий момент времени.

Этот аргумент обычно приводится в пользу сильной версии гипотезы Сепира-Уорфа, гласящей, что язык полностью определяет мышление – границы моего языка означают границы моего мышления. Обычно лингвисты придерживаются более слабой версии – язык влияет на мышление, но не полностью определяет его. Часто забывают, что в теории относительности не только геометрия пространства определяет движение материи, но и распределение материи определяет геометрию пространства. То же самое происходит и в лингвистике – не только язык влияет на мышление, но и мышление влияет на используемый язык, который в свою очередь обратно влияет на мышление.

При появлении у индоевропейцев колеса появилось языковое понятие “колесо”, которое начали применять к описанию других аспектов окружающей действительности – появилась общая для всех индоевропейских народов идея цикличности ^[14] бытия и специфическая для индийской ветви концепция колеса страданий Сансары. Изобретение в Шумере и Египте письменности и появление у финикийцев на землях пересечения шумерской и египетской цивилизации в Хаанане первого алфавита привело к общему для всех семитов почитанию священных писаний и идее о том, что в начале было слово. Древнегреческий философ Пифагор при работе над своей теорией музыки пришёл к идее о том, что планеты движутся по небу в ритме гармоничной музыки сфер. Развитие в Европе механики привело к идеям о том, что весь мир подобен огромному механизму, развитие биологии – к идеям о том, что Вселенная подобна живому организма, появление компьютеров к цифровой физике – к теории Вольфрама о том, что весь мир – это процесс вычисления информации, да и вообще, может, мы живём в компьютерной симуляции.

Но у всех подобных описаний мира как колеса, книги, механизма, живого организма или компьютера есть одна общая проблема – мы забываем, что за символом стоит что-то реальное, и скатываемся в игру самими символами и конструирование симулякров.

Симулякры

Симулякр — это вовсе не то, что скрывает собой истину, — это истина, скрывающая, что её нет. Симулякр есть истина.

Понятие “симулякр” вводит в своей работе “Симулякры и симуляции” великий французский философ-постмодернист Жан Бодрийяр. Симулякр, согласно определению Бодрийяра, – это копия копии копии символа. Сначала на карту языка наносится символ, отображающий какой-либо факт реальности. Потом создаётся новый символ, относящийся к первому символу так же, как этот первый символ относится к факту реальности, то есть снимается своего рода копия. Повторив эту процедуру несколько раз, мы получаем симулякр. Приведу пару цитат из своих прошлых эссе для прояснения.

Первый пример объясняет понятие симулякра на примере тыквенного латте:

Идеальный пример симулякра – это тыквенный латте в Старбаксе. Тыквы созревают поздно осенью. Из-за этого тыква стала символом осеннего урожая и скорой смены времени года. Старбакс выпустил свой фирменный тыквенный латте, доступный в продаже тольку осенью, на чашке с которым обычно нарисованы тыквы. Рецепт этого кофе долгие годы не содержал в себе никаких тыквенных ингредиентов, однако его вкус теперь у большинства клиентов Старбакс теперь накрепко связан именно с тыквами. Таким образом, у нас получается следующая цепочка: реальная материальная тыква -> визуальный образ тыквы -> символический образ тыквы как символа осени -> тыквенный латте в Старбаксе -> вкус тыквенного латте. Этот самый вкус накрепко ассоциируется у людей с тыквами, хотя не имеет к ним никакого отношения вообще.

Второй пример объясняет симулякры на примере религиозных идей:

Например, когда-то давно в попытках описать свои чувства, мы разделили ощущения на две категории – приятные (блаженство) и неприятные (страдание). Затем, описывая закономерности наступления последствий тех или иных поступков, люди придумали абстрактное понятие Бога, в котором выразили свои представления об основополагающем законе мира, и понятия рая и ада – состояний великого блаженства и великого страдания, одно из которых согласно законам мироздания служит как бы вознаграждением за правильные поступки, а второе наказанием за неправильные. Но наш ум терпеть не может чистые абстракции – он может воспринимать только идеи, воплощённые в визуальном образе. Так Бог, рай и ад превратились в массовом сознании в образы белобородого старика на троне, судящего человека по его поступкам и отправляющего того либо в сияющий град над облаками, либо в стоящий на огне котёл с кипятком, вокруг которого бегают хвостатые черти и протыкают варящихся там людей трезубцами.

По сути, симулякры – это падение вглубь фрактала языка. Бодрийяр различал три типа симулякров. Первый тип – знак, который ещё привязан к содержанию. Например, конкретный портрет конкретного человека. Второй тип возникает при серийном производстве – оригинал теряет привилегированное положение, разница между оригиналом и копией постепенно смывается, знак начинает замещать реальность. Например, массовый тираж журнала с фото модели на обложке – фото становится уже не просто знаком, отображающим конкретного человека, а знаком, выражающим успех или красоту, отвязываясь от конкретного реального человека. Третий тип – реальности больше нет, остаётся лишь сам знак: какое-либо знаменитое фото сводится к его упрощённому изображению, становящемуся знаком, выражающим какой-то символизм. Например, как изображение дискеты стало символом сохранения или знак доллара стал символом богатства. Знак больше не отображает реальность, а создаёт её – мы погружаемся в мир воображаемых сущностей, который сам Бодрийяр называл гиперреальностью.

Мы мыслим картинками райского града над облаками, серной камеры пыток под землей, бородатого Бога, и тем самым заключая себя в воображаемый мир символов, полностью оторванных от какого-либо содержания. Не стоит забывать, что икона – это образ божественного, делать идол из самой иконы неправильно. Именно эту мысль пытаются донести иконоборцы всех веков. Бог – не бородатый старик на небе, а кармический круговорот страданий – не колесо. Карту нельзя путать с изображённой на ней территорией.

В одной из своих книг русский востоковед Евгений Торчинов описывает учение буддийского философа Нагарджуны о языке:

Язык в принципе не может адекватно описать реальность, ибо все языковые формы неадекватны реальности. Неадекватно ей и философское мышление, оперирующее понятиями и категориями. Логическое мышление не в силах постичь реальность как она есть, а язык — описать её. Следовательно, никакая онтология, никакая «наука о бытии» невозможна, ибо она всегда будет связана не с реальностью, а с нашими представлениями о ней или даже с некоей псевдореальностью, сконструированной нашими мыслительными навыками и ложными представлениями. Всё реальное — неописываемо, всё описываемое — нереально.

Символы языка и явления реальности – не одно и то же. Вкусив плод с древа познания вместо плодов древа жизни, Адам и Ева были изгнаны из рая. Это тоже символический образ. Познание происходит через символы, жизнь живётся через непосредственный опыт переживания реальности. Заместить реальность её символами – и есть первородный грех. Как писал в одном из своих романов Виктор Пелевин:

Слова дали нам власть над миром, но заперли в тюрьме концепций. В этом и заключен смысл библейской метафоры изгнания из рая.

В другом своём романе он писал:

Все религии и духовные учения спорят между собой по множеству поводов, но сходятся в одном – объяснить человеку, что такое Бог, невозможно. Вернее, можно объяснить человеку концепцию Бога, и она станет частью его умственного багажа. Но это не значит, что человек познает Бога. Это значит, что на его горбу появится еще один чемодан барахла, который он понесет с собой на кладбище. Бога можно только непосредственно пережить.

Вторит Пелевину и великий британский философ Алан Уоттс:

Загадка жизни – это не проблема, которую нужно решить, а реальность, которую нужно пережить.

Структуры и их произвольность

Важной вехой на пути лингвистической философии XX века стал структурализм, изучающий как именно структура языка влияет на наше мышление. Основоположник структурализма швейцарский лингвист Фердинанд де Соссюр ещё до Витгенштейна высказал несколько фундаментальных для лингвистичекого поворота идей: он заметил, что язык – это не набор имён для вещей, а система различий, в которой значение каждого слова определяется его местом в языке. Кот – это кот, потому что он не пёс, не стол и не дом.

Структура языка влияет на мышление человека. Человек ходит по территории, смотря на карту – если на карте нет тропинки, то человек по ней не пойдёт даже, если в реальности на территории она есть. Тут есть интересная аналогия с нейронными дорожками в мозге. Процитирую одну из своих заметок:

В кибернетике, науке о строении и функционировании систем, один из основных описательных инструментов – это понятие петли обратной связи. Положительная обратная связь – это когда последствия некоего процесса служат причинами ускорения проистекания этого процесса, а отрицательная обратная связь – это когда последствия процесса служат причинами замедления, остановки или даже обращения вспять проистекания этого процесса.

Отрицательная обратная связь нужна для стабилизации и поддержания гомеостаза. Потоотделение при перегреве тела помогает организму охладиться. Острая необходимость навыков какой-то профессии на рынке труда приводит к дефициту кадров, дефицит кадров приводит к повышению зарплат, повышение зарплат приводит к тому, что больше людей обучаются этой профессии, и, в конце концов, весь спрос на специалистов этой профессии удовлетворяется, дефицит исчезает, зарплаты падают, ситуация стабилизируется.

Положительная обратная связь нужна для того, чтобы было возможным обучение и адаптация системы и появление сложных структур. Хорошим примером положительной обратной связи служит гравитация – тяготение собирает материю в один центр масс, который начинает притягивать окружающую материю ещё сильнее. В капиталистической экономике гравитационной массой служит капитал – чем больше у тебя капитала, тем тебе легче зарабатывать ещё больше денег и увеличивать капитал. Или, например, наличие нескольких детей и страх за их будущее мотивирует людей к поиску стабильных оснований в жизни, что приводит их к религии, а религиозные учения поощряют заведение большего количества детей.

В человеческом и машинном обучении положительная и отрицательная обратная связь играют ключевую роль. Положительная связь состоит в награде за правильные ответы, а отрицательная – в наказании за неправильные. В итоге, после многократного получения различной обратной связи в уме человека или нейросети протаптываются определённые нейронные тропинки, мы начинаем понимать, что правильно и что неправильно, как надо и как не надо. Ребенок рождается с чистым умом. Обычно такое состояние называют tabula rasa – чистая доска. Во время обучения в уме ребенка протаптываются одни дорожки, по которым родители и учителя мотивируют его ходить, и зарастают сорной травой те места ума, где взрослые ему ходить запрещают. Многократное повторение превращает тропинки в борозды, с которых так просто не сойти – у взрослого человека тропинки ума уже настолько протоптаны, что выйти за их пределы для него становится почти немыслимо. Но откуда изначально появляется карта-план, по которой при обучении прокладывают тропинки? Откуда взрослые знают, куда уму детей идти нужно, а куда нет?

Французский философ Мишель Фуко считает, что это определяется дисциплинарной властью в конкретном обществе – традициями, устоями, общепринятыми паттернами мышления и поведения. Умы взрослых уже сформированы этим обществом и воспроизводят карту своих тропинок в умах детей. Их паттерны мышления могли быть сформированы целые поколения назад: некоторые из них имеют логичную объективную причину, некоторые сформированы случайно и воспроизводятся из поколения в поколение как родовые травмы – например то, что вашего прапрадеда раскулачили большевики, может сильно влиять на ваше отношение к финансам, даже если вы про своего предка и не знаете, вам просто передалось это через умы родителей.

Любая власть опирается на определённое представление о нормальном и желательном устройстве общества. Те же, кто не вписываются в эту картину, ��одвергаются дисциплинарному наказанию. Например, если в качестве нормы закрепляется требование быть умытым и причёсанным, то человек, нарушающий эту норму, вызывает раздражение не потому, что он причинил кому-то вред, а потому, что своим существованием он нарушает воображаемую картину порядка. У общества возникает желание этого невписывающегося в него человека куда-то деть, изолировать, и оно применяет насилие для приведения реальности в соответствие со своей нормой, помещая того либо в тюрьму, либо в психбольницу.

Чтобы перепрошить ум нужно осознанно многократно повторять применение других паттернов мышления – а это очень сложно. Буддийские монахи часто практикуют тренировку щедрости: они берут тарелку, полную разноцветных камешков, воображением убеждают себя, что эти камушки – самое ценное, что у них есть, и после одним движением руки рассыпают их вокруг себя. Многократное повторение этой тренировки формирует новые нейронные связи в их мозге, то есть перепротаптывает те самые дорожки в уме. Когда монах попадает в ситуацию, в которой нужно проявить щедрость и отдать последнее, он делает это без усилия воли. Другой управляемый способ перехода на другие дорожки – это долгие размышления об основаниях своих убеждений, попытка проследить все свои мысли до их источников. Что-то вроде динамической медитации випассаны, при которой медитирующий отслеживает возникновение и угасание своих мыслей и чувств.

Есть ещё несколько неуправляемых процессов перехода на другие дорожки ума – шизофрения, хроническая депривация сна ^[15] и употребление психоделиков (наркотики ^[16], запрещены в РФ). Все эти вещи, очевидно, крайне вредны для ментального здоровья человека. Эффект на мозг шизофрении и психоделиков схож. Представьте себе, что протоптанная в мозгу нейронная дорожка – это не просто борозда, а глубокое русло, по которому течёт река. И тут в эту реку падает дерево и перекрывает русло. Река тут же выходит из берегов, затапливает всё вокруг и сотни ручейков текут во все стороны, прокладывая новые русла. Ум одновременно идёт по куче непротоптанных дорожек, вызывая чувство эйфории от единства всего со всем и полного единения со Вселенной. Из-за желания повторения этого чувства психонавты подсаживаются на психоделические наркотики и постепенно выжигают себе мозги. Шизофреники просто сходят с ума, их поведение становится непредсказуемо опасным, а л��гика их действий не поддаётся пониманию здорового человека. И тех, и других, в полном соответствии с философией Фуко, заталкивают в спецучреждения.

Однако чисто логически, строгой линии демаркации между здоровым человеком и шизофреником, между нормальностью и безумием нет – это всегда искусственно проведённая граница в виде принятой в конкретном обществе нормы. Человек, который всегда ходит по протоптанным нейронным дорожкам своего ума, хорошо действует внутри общественной системы, но принципиально не способен к творческому выходу за её границы. Вы замечали, что яркая способность к творчеству в людях всегда идёт рука об руку с безумием? Ведь безумие – это использование нестандартных дорожек, прогулка по вольчим тропам ума. Гений ^[17] всегда безумен, но не каждый безумец – гений.

Второй важной вехой в лингвистической философии стал постструктурализм. Философы-постструктуралисты заметили, что сам язык никогда не бывает совершенно статичным – язык динамичен и постоянно меняется. Язык развивается, слова меняют значения, оттенки смыслов смещаются друг относительно друга. Кроме того, язык не один – их чрезвычайно много. Разные дискурсы говорят на своих собственных языках и тем самым рисуют свои собственные карты реальности.

Можно сказать, что структурализм подобен игре в шахматы – шахматные фигуры могут двигаться по доске только согласно определённым правилам. Мы можем изучать возможные в этих правилах дебюты и эндшпили. Постструктурализм же задаёт вопросы про сами правила. А кто придумал эти правила? Почему правила именно такие? Можно ли играть иначе?

Французский философ-постструктуралист Жак Деррида писал, что любую структуру можно деконструировать, разобрать на отдельные детали, выделить из каждого символа траекторию его конструирования и пересобрать всё в совершенно новую структуру. Постструктуралисты пытаются показать людям, что возможны другие тропинки – есть не только классические шахматы, но есть и шахматы Фишера с те ми же правилами ходов, но разными изначальными расстановками фигур, есть трёхмерные шахматы, есть шахматы с туманом войны. Все правила равны – привилегированной системы правил нет. Конечно, укоренившиеся в общественном сознании правила, структура языка и паттерны мышления обладают огромным гравитационным притяжением, от которого так просто не сбежать. Но постструктуралисты, подобно русским космистам начала XX века, предлагают вырваться из этого гравитационного колодца и познать Вселенную во всей её божественной полноте.

Послесловие

Однако у постструктурализма есть огромный изъян – он хорошо работает как критический метод, как интеллектуальный скальпель по деконструкции укоренившихся символьных систем и соотвествующих им властных отношений, но как полноценная философия несостоятелен, ведь его основной принцип подрывает сам себя. Если нет никакой привилегированной системы правил, никакой единственно верной языковой карты тропинок, отображающей территорию фактов, то получается, что нельзя сказать, что сам постструктурализм – это не просто один из таких языков, ничем не лучше и не хуже других.

Постструктурализм отрицает абсолютную необходимость существования какой-либо привелегированной системы отсчёта – любые правила и структуры мышления произвольны. Но он не может объяснить, почему это отрицание само не произвольно. Классическая проблема нигилизма – если ничто не имеет смысла, то и сам нигилизм не имеет смысла. Эту проблему постструктурализма пытается решить французский мыслитель Квентин Мейясу в своей философии спекулятивного реализма. Мейясу утверждает абсолютную точку отсчёта: онтологически нет необходимостей, кроме одной – нет ничего необходимого. Правило только одно – никаких правил. Нет абсолютных смыслов, структур и оснований – и это единственное абсолютное утверждение, та точка, с которой начинается рисование любой карты.

Буддийская философия идёт другим путём: она соглашается с тем, что привилегированных языков, систем мышления, дискурсов и интерпретаций нет, но не возводит это утверждение в абсолют. Буддизм говорит, что проблема не в том, что привилегированной системы отсчёта нет, а в том, что мы желаем, чтобы она была, и в этом кроется корень наших страданий. А истина не в системах мышления, а в другом. Вот смотри какой цветок лотоса! Как же он красив!

Больше интересных постов и видео про философию, буддизм и математику вы можете найти в моём телеграм‑канале ^[18]. Туда я часто выкладываю то, что из‑за тематических ограничений не могу публиковать на Хабре.

На эту же тему можно почитать другие мои эссе:

• Путешествие в пространство смыслов: как анатомия LLM поможет нам в работе со смыслами и поиске новой теории познания ^[19]

• Гравитация в пространстве смыслов, геометрия французской философии постмодерна и буддийский метамодерн ^[20]