Гомер и операционная система сознания: удивительные штуки, про которые не расскажет Нолан

«Одиссея» Кристофера Нолана, безусловно, стала самым обсуждаемым фильмом 2026 года. Режиссера массово хейтили в сети не только из-за сомнительных (если не заведомо провокационных) кастинговых решений, но и из-за того, что Нолан всячески упирал на «историческую достоверность» того, что он снял. 

При этом уровень понимания Гомера у всех сторон дискуссии, как правило, как у хлебушка — например, я своими глазами видел, как в одном таком треде советовали «перед тем, как высказывать свое мнение, прочитать оригинал “Одиссеи“ на латыни». 

Как филолог и многолетний фанат Гомера, я решил рассказать хабровцам, какие «Одиссея» и «Илиада» поставили перед специалистами поразительные научные вопросы, рассказывающие про то, как устроено наше восприятие ^[1] мира и человека.

Почему мир Гомера похож на инопланетную цивилизацию

Начать, конечно, стоит с самого главного. В яростных обсуждениях нолановской «Одиссеи» одни спорят о том, насколько точно режиссер воспроизвел Трою или Итаку, другие — насколько реалистично выглядят корабли, доспехи и дворцы микенской эпохи, третьи — удалось ли передать масштаб гомеровского эпоса, четвертые — сами знаете о чем.

Все эти вопросы объединяет одно молчаливое предположение: будто мир Гомера отличается от нашего главным образом одеждой, оружием и архитектурой. Стоит заменить бронзовые мечи автоматами, а парусные суда — авианосцами, и останутся люди, которые думают и чувствуют примерно так же, как мы (например, «Одиссею» также хвалят ^[2] за удачное воспроизведение на экране ПТСР ветерана войны). Впрочем, люди в наше время (благодаря как раз кино) в принципе склонны думать, что разные временные эпохи различались только стилями одежды и типами транспорта.

Меж тем, прямо у нас перед глазами (если их использовать в сочетании с мозгом, например, прочитать самого Гомера) находятся гораздо более удивительные вещи, которые к тому же подтверждаются — с разной конечно степенью достоверности — филологами, историками языка, психологами и специалистами по когнитивным наукам.

Если читать «Илиаду» и «Одиссею» не как привычные школьные памятники литературы, а как документы, описывающие чужую систему мышления ^[3], постепенно возникает странное ощущение. Перед нами словно представители цивилизации, которая эволюционировала по немного иной траектории. Они иначе видят цвета, иначе говорят о собственных чувствах, иначе принимают решения, иначе воспринимают границу между человеком и окружающим миром. Некоторые исследователи даже задавались радикальным вопросом, существовало ли у героев Гомера то, что современный человек назвал бы внутренним «я».

Конечно, ни один серьезный исследователь не станет говорить, что люди бронзового века обладали другой биологией или принципиально иным мозгом (некоторые более маргинальные авторы доходят, впрочем, даже до такого, об этом отдельно дальше). Речь про сознание. Сознание человека не существует в пустоте: оно опирается на язык, культурные привычки, способы описания мира и накопленные обществом модели мышления. И если меняются эти инструменты, меняется и сама картина реальности. 

В этом смысле (внимание, хабровцы) чтение Гомера напоминает попытку разобраться в операционной системе, построенной на совершенно иных принципах. Мы узнаем отдельные элементы — страх ^[4], любовь, ярость, хитрость — но связи между ними оказываются непривычными.

Почему герои Гомера практически не используют слово «синий», хотя действие почти всегда происходит на берегу моря? Почему решения принимают не люди, а сердце, грудь, печень или неожиданно явившийся бог? Почему предметы и оружие обладают почти собственной субъектностью? Почему внутренний мир героя почти никогда не описывается напрямую?

Давайте попробуем разобраться.

Почему Гомер не видел синего?

Начнем с самого известного гомеровского парадокса ^[5], о котором, наверное, слышали даже на Хабре, именовании цветов ^[6]. Речь, конечно, про знаменитое «винноцветное море». Современному читателю эта метафора кажется красивой, хотя и несколько эксцентричной, и читатели Гомера давно привыкли воспринимать ее как поэтическую условность, примерно такую же, как «розоперстая Эос» или «быстроногий Ахилл». 

Но в XIX веке один человек решил проверить, действительно ли речь идет только о красивой литературной фигуре. Что любопытно, этим человеком оказался вовсе не филолог, а будущий премьер-министр Великобритании Уильям Гладстон ^[7]. В 1858 году он опубликовал огромный труд Studies on Homer and the Homeric Age ^[8], в котором, среди прочего, попытался систематически проанализировать цветовую палитру «Илиады» и «Одиссеи». 

Чем внимательнее Гладстон читал текст, тем сильнее росло его недоумение. Оказалось, что Гомер практически не использует слово, которое можно было бы уверенно перевести как «синий». Море у него не синее, а «винноцветное» (οἶνοψ πόντος), мед видится рассказчику и персонажам зеленым, овцы — фиолетовыми, железо — пурпурным, а небо вообще почти не описывается через цвет.

Сначала Гладстон пришел к выводу, который звучит, может быть, и логично ^[9], но сегодня кажется анекдотическим: возможно, древние греки просто хуже различали синий цвет. Более того, он предположил, что цветовое зрение ^[10] человечества вообще развивалось постепенно. Эта идея показалась энтузиастам настолько убедительной, что ее подхватил немецкий филолог Лазарь Гейгер ^[11]. Он расширил исследование далеко за пределы греческой культуры и обнаружил похожую закономерность в древнеиндийских Ведах, Библии, древнекитайских текстах и исландских сагах. Почти везде первыми появляются слова для черного и белого, затем для красного, позже — для желтого и зеленого, а вот синий, с которого началось исследование Гладстона, везде возникает удивительно поздно.

На некоторое время научное сообщество всерьез задумалось: а что, если человечество действительно когда-то не видело синего? Сегодня мы, разумеется, знаем, что эта гипотеза неверна, и анатомически глаз человека практически не изменился за последние несколько тысячелетий. Если бы Гомер оказался на современном пляже, его сетчатка воспринимала бы тот же спектр света, что и наша.

В чем же, в таком случае, была причина загадочного «винноцветного моря»? Для разгадки понадобилось еще сто лет, и можно с некоторой доли натяжки сказать, что поиск ответа на эту особенность гомеровского эпоса вообще перевернул гуманитарные науки и запустил великий лингвистический поворот ^[12] (хотя в реальности это было скорее совпадением, в 1960-е вообще очень много всего происходило быстро и параллельно).

В общем, ответ был получен в 1969 году в работе «Основные цветовые термины: их универсальность и эволюция» ^[13] антропологов Брента Берлина и Пола Кея. Исследовав десятки языков мира, они показали, что языки действительно по-разному делят непрерывный спектр цветов на категории. Хотя сам цвет существует в природе (точнее, существует для нашей сетчатки, но не суть) как непрерывная физическая величина, язык вынужден разрезать этот континуум на конечное число слов. И разные культуры делают эти «разрезы» в разных местах — вот отгадка на мучивший Гладстона парадокс. 

Если в каком-то конкретном языке нет отдельного слова для синего, это вовсе не означает, что его носители физически не способны различить соответствующую длину волны. Это означает лишь, что синий не выделен как самостоятельная когнитивная категория и может восприниматься как разновидность темного, зеленого или другого уже существующего класса.

Здесь история Гомера пересекается с одной из самых известных идей современной лингвистики — гипотезой Сепира—Уорфа ^[14]. В ее радикальной форме («язык определяет мышление, и, соответственно, лингвистические категории ограничивают и определяют когнитивные категории») она давно отвергнута: нет, язык не запирает человека в тюрьме определенных понятий (впрочем, эта история заслуживает отдельной статьи). 

Однако ее более мягкая версия («язык только влияет на мышление, и наряду с лингвистическими категориями мышление формируется также под влиянием традиций и некоторых видов неязыкового поведения») сегодня имеет серьезную экспериментальную поддержку. 

Многочисленные исследования показали, что наличие или отсутствие отдельных цветовых категорий действительно влияет на скорость распознавания оттенков, на то, где человек проводит границу между «одним» и «другим» цветом, и даже на активность различных полушарий ^[15] мозга при выполнении подобных задач. Иными словами, язык способен влиять на то, как мозг организует непрерывный поток зрительной информации.

И помог нам это понять именно Гомер.

Кто принимает решения у Гомера, если не сам человек?

Если загадка цветов заставляет задуматься о том, как древние греки воспринимали окружающий мир, то следующий вопрос оказывается еще более странным. А кто, собственно, воспринимает этот мир?

Современный индоевропейский язык по самому своему устройству автоматически исходит из существования единого центра личности («субъекта», а ведь subject в английском это слово-аналог грамматической части речи «подлежащее» в русском). Мы постоянно говорим: «я решил», «я испугался», «я передумал», «я захотел», словно внутри каждого человека существует некий диспетчер, которому поступают все сигналы и который в конечном итоге принимает решения (раньше эту грамматическую условность оправдывали «душой», сейчас «мозгом», как будто в таком случае выражение «мой мозг» не бессмысленно!). 

Когда читаешь Гомера, однако, возникает ощущение, что подобной фигуры субъекта-диспетчера в его мире попросту нет.

Когда Ахилл приходит в ярость, он не говорит: «Я рассердился». Вместо этого «в груди поднялся θυμός (thymos)». Одиссей не просто размышляет — его νόος (noos) обдумывает происходящее. Всего таких слов у Гомера почти десяток, и ни одно из них не соответствует «Я» в нашем понимании. Герой может спорить «со своим сердцем», убеждать собственную душу потерпеть или чувствовать, как «колени ослабели» раньше, чем сам успел осознать страх. Иногда решение и вовсе приходит извне: бог вкладывает мысль в грудь героя, Афина удерживает руку, Аполлон внушает ужас, а Зевс насылает ослепление.

Для современного читателя все это выглядит как привычные поэтические метафоры, которые мы автоматически переводим на язык современной психологии. «Сердце подсказало» становится красивым способом сказать «я интуитивно понял», а вмешательство богов — «вдохновением», художественным приемом, подчеркивающим драматизм сцены. Но в XX веке ученые задумались: что, если мы совершаем ту же ошибку ^[16], что и читатели XIX века, пытавшиеся объяснить «винноцветное море» несовершенным зрением? 

Одним из первых эту проблему последовательно сформулировал немецкий филолог Бруно Снелль. В своей знаменитой книге Die Entdeckung des Geistes ^[17] («Открытие разума») он обратил внимание, что у Гомера тело словно распадается на множество относительно самостоятельных сил, каждая из которых отвечает за собственную область переживаний. Thymos связан с порывом, мужеством и гневом, noos — с пониманием и распознаванием ситуации, phrenes — с рассудком и эмоциональной устойчивостью, kradie или etor — с тем, что мы приблизительно назвали бы сердцем. Это не органы в анатомическом смысле и не психологические функции в современном понимании, а скорее различные центры активности, через которые человек переживает происходящее.

Аналогичная картина наблюдается и в языке действий. В «Илиаде» герой гораздо чаще описывается через происходящее с ним, чем через его внутренние намерения. Вместо анализа переживаний мы видим последовательность внешних событий: потемнело в глазах, подкосились ноги, забилось сердце, опустились руки, волосы встали дыбом. Внутреннее состояние почти никогда не существует отдельно от телесного проявления, у гомеровских героев буквально нет глубины, потому что у них нет знакомого нам сознания — есть только события и переживания, которые с ними происходят.

Снелль не утверждал, разумеется, будто греки были неспособны к рефлексии или не обладали индивидуальностью. Речь о том, что привычная нам идея автономной личности — историческое достижение, а не врожденное свойство человеческого мышления. Между человеком Гомера и человеком Платона ^[18] лежит несколько столетий интеллектуальной истории, за которые греческая культура постепенно учится говорить о субъекте как о чем-то едином. Именно поэтому Снелль назвал свою книгу не «История греческого сознания», а «Открытие разума». По его мнению, личность в современном смысле не была дана человеку изначально — ее еще предстояло открыть.

Казалось бы, при чем тут новейшие исследования мозга? А при том. Современная нейронаука все чаще рассматривает когнитивные функции не как работу единого «центра управления», а как результат взаимодействия распределенных сетей и специализированных процессов, которые параллельно обрабатывают разные типы информации (пруф 1 ^[19], пруф 2 ^[20]). В некоторых моделях сознания, например, в считающейся одной из самых перспективных Global Neuronal Workspace ^[21], сознательный опыт ^[22] возникает именно благодаря глобальному обмену информацией между такими специализированными системами.

Суммируя: мы привыкли думать, исходя из нашего языкового опыта, что сначала существует единое «я», а затем оно принимает решение. Но по-видимому, более вероятно, что само ощущение единого «я» это результат согласованной работы множества независимых процессов.

И снова — это подсказал нам Гомер.

А что, если голоса богов были не метафорой?

К этому моменту можно возразить: хорошо, допустим, язык Гомера действительно устроен иначе. Допустим, его герои не описывают свои переживания так, как это делаем мы. Но разве отсюда следует, что они действительно мыслили по-другому? Может быть, перед нами всего лишь особенности поэтического стиля, традиции устного эпоса или ограничения древнегреческого языка? Сами люди-то те же самые.

Именно здесь на сцену выходит человек, который решил довести идеи Снелля до почти немыслимого предела.

В 1976 году американский психолог Джулиан Джейнс опубликовал книгу (она осталась его единственным трудом) с длинным и немного пугающим названием The Origin of Consciousness in the Breakdown of the Bicameral Mind ^[23] — «Происхождение сознания при распаде двухпалатного разума». Среди научного сообщества того времени (точнее, тех его представителей, что соизволили ознакомиться с точкой зрения, противоречащей принятой догме) она произвела эффект разорвавшейся бомбы. Одни называли ее самым смелым исследованием человеческого сознания со времен Фрейда, другие — одной из самых изобретательных псевдонаучных конструкций XX века. Равнодушным автор точно не оставил никого.

Джейнс предложил мысль, которая до сих пор звучит почти кощунственно: а что, если герои Гомера действительно не обладали тем типом самосознания, который современный человек считает естественным? В основу этих размышлений, конечно, легли описанные выше наблюдения Бруно Снелля про отсутствие «я» у гомеровских персонажей в «Илиаде» и приход вместо этого всех импульсов извне. 

Правда, Джейнс решил выкрутить следующие из этого выводы на максимум — а затем этот максимум пробил, уйдя в недоказуемую, почти эзотерическую область. По его мнению, на протяжении значительной части человеческой истории сознание было организовано иначе. И то, что современный человек переживает как внутренний монолог, наши далекие предки могли буквально воспринимать как голос, приходящий извне (отдаленным наследником этого, по мысли Джейнса, являются голоса, которые слышат больные шизофренией сегодня).

По мнению Джейнса, в критических ситуациях, когда нужно было совершить сложный выбор, одна часть мозга гомеровского человека буквально «отдавала команды» другой, а носитель мозга переживал их как обращение предка, царя или божества (таких сцен и в «Илиаде», и в «Одиссее» буквально десятки). То есть, олимпийские боги были не только персонажами мифологии, но и своеобразным языком, на котором древняя психика обосновывала самой себе собственные решения.

Сегодня, разумеется, теория Джейнса признана маргинальным бредом и забыта. Во многом заслуженно, потому что при всей одиозности выводов, с точки зрения научной методологии к книге масса вопросов: археологические данные плохо согласуются с предложенной Джейнсом хронологией; современные представления о работе мозга значительно сложнее его модели двух полушарий-«палат»; ну и очевидное — литературный текст типа «Илиады» нельзя автоматически принимать за описание реальной психологии целой цивилизации. 

И все же, и все же… Джейнс одним из первых рискнул поставить вопрос, который до этого почти не задавали: является ли привычное нам ощущение внутреннего «я» биологической константой или это культурная технология, которая когда-то возникла и, возможно, продолжает меняться? Ну и просто читать это ужасно весело (на русский, правда, книга не переведена и вряд ли когда-либо будет).

Человек и вещи

Мы привыкли проводить предельно четкую границу между человеком и окружающими его предметами. Вот человек, а вот его меч. Человек принимает решение, а меч является инструментом, с помощью которого это решение исполняется. Человек надевает доспехи, берет копье, садится на корабль — и все эти предметы остаются внешними по отношению к нему. Даже когда мы говорим, что кто-то «не расстается со своим мечом» или «привык к своей машине», мы прекрасно понимаем, что речь идет о метафоре.

В гомеровском мире, однако, эта граница выглядит гораздо более зыбкой. Вещь там не обязательно является пассивным объектом, ожидающим распоряжения человека. Оружие, доспех, колесница, корабль, дворец, одежда и даже отдельные части тела постоянно участвуют в действии и словно обладают собственной силой. Доспехи Ахилла, выкованные Гефестом, становятся важнейшей частью его образа и буквально меняют ситуацию на поле боя. А щит Ахилла вообще превращается в отдельный микрокосм, на котором воспроизводится устройство человеческого мира. 

Для упоминавшегося выше филолога Бруно Снелля принципиально важно, что древнегреческий язык еще не проводит привычной для нас границы между субъектом и объектом с той последовательностью, к которой мы привыкли после философии Нового времени. Современному человеку удобно представить мир как совокупность объектов, существующих независимо от него, а себя — как субъекта, который воспринимает эти объекты, думает о них и использует их. У Гомера эта схема еще не работает в полной мере. Гомеровский человек существует внутри сети отношений с другими людьми, богами, телом, оружием, местом и обстоятельствами. Это, кстати, ближе к идеям Лейбница про всеобщие связи, чем к победившему в итоге взгляду Ньютона про обособленные объекты (но об этом, опять же, лучше в другой раз).

В гомеровском эпосе вещи постоянно переходят от одного владельца к другому, приобретают новую историю, а их прошлое имеет значение для будущего. Предмет оказывается своего рода носителем памяти ^[24], и это любопытно и неожиданно близко к ситуации, в которой мы оказались сегодня (когда, например, смартфон становится продолжением коммуникационных и вычислительных возможностей человека). 

Гомеровский мир кажется нам одновременно очень материальным и очень странным (в случае с «Одиссеей» это особенно хорошо заметно в новом переводе ^[25]). В эпосе постоянно говорится о металле, ткани, дереве, бронзе, камне, колесницах, кораблях и оружии, но вещи никогда не сводятся к своей физической функции. Материальный мир пронизан человеческими отношениями, памятью и социальными значениями. Щит — это не только кусок металла, корабль — не просто транспорт, оружие — не просто инструмент поражения противника. Каждый предмет занимает определенное место в системе отношений, а потому участвует в формировании самого человека, который им владеет, становится частью его индивидуальности.

Человек Гомера (еще) не является автономным субъектом, который стоит в центре вселенной и управляет всем остальным. Он скорее узел сети, причем сама сеть состоит одновременно из людей, богов, тел, вещей и мест. А мы со всеми своими бесчисленными научными знаниями (уже) не стоим в центре Вселенной, хотя и по другим причинам и исходя из других предпосылок. 

Сделав круг в три тысячи лет, мы вернулись к Гомеру.

Гомер как технология памяти

«Илиада» и «Одиссея» существовали в культуре, где письменность еще не была основным инструментом хранения больших объемов информации. Так как же вообще можно было запомнить поэмы такого размера? «Илиада» насчитывает около 16 тысяч строк, «Одиссея» — еще около 12 тысяч. 

Для современного человека, привыкшего к файлам, поиску и резервным копиям, сама возможность удерживать такой объем текста в голове кажется почти сверхъестественной. Но здесь мы снова накладываем на древнего человека собственную модель памяти.

Одним из важнейших исследователей, изменивших наше представление об этом, стал американский филолог Милмэн Пэрри (проживший короткую, но яркую жизнь). В 1920–1930-е годы он обратил внимание на то, что гомеровский эпос буквально переполнен устойчивыми сочетаниями. Ахилл постоянно оказывается «быстроногим», Одиссей — «многохитростным», рассвет приходит как «розоперстая Эос», море получает одни и те же определения. 

Современному читателю такое повторение ^[26] может показаться недостатком стиля. Если в современном романе автор несколько десятков раз напишет «быстроногий Ахилл», редактор, скорее всего, предложит поискать синонимы. У Гомера же подобные формулы не просто допустимы — без них сама структура эпической поэзии была бы совершенно другой.

Поэту эпохи Гомера требовалась не готовая последовательность строк, которую он воспроизводит из памяти, а набор формул, ритмических конструкций, сюжетных схем и эпизодов, из которых можно было собирать поэму в процессе исполнения. В таком случае «быстроногий Ахилл» оказывается не просто эпитетом. Это своего рода готовый функциональный блок. Когда аэд должен продолжить стих, ему не приходится каждый раз заново конструировать описание героя: в его распоряжении уже существует формула, подходящая по смыслу и метрической структуре. То же самое происходит с рассветом, морем, кораблями, жертвоприношениями, вооружением героя и множеством других повторяющихся ситуаций.

На удивление современный подход! Представим, что вам нужно хранить огромный текст, но памяти очень мало. Один вариант — сохранить каждое предложение целиком. Другой — выделить повторяющиеся фрагменты, записать их один раз и затем хранить ссылки на них. Именно такую логику используют различные алгоритмы сжатия данных: вместо того, чтобы многократно хранить одинаковую последовательность, система может вынести ее в словарь и обращаться к ней по ссылке. 

Пэрри, кстати, успел доказать практически возможность устного запоминания ^[27] и передачи такого объема данных (перед тем, как в 1935 году случайно застрелился, распаковывая чемодан). Для этого исследователь отправился в Югославию и стал изучать живую устную эпическую традицию сербских сказителей. В ходе одной из таких записей была зафиксирована поэма, по объему значительно превосходившая «Одиссею». 

После смерти Пэрри его ассистент Альберт Лорд продолжил эту работу и в 1960 году опубликовал книгу The Singer of Tales ^[28]. Ее главный вывод стал одним из фундаментальных для современного изучения Гомера: устный эпос нельзя адекватно понимать по модели письменной литературы. Устный эпос может существовать не как один неизменный объект, а как множество реализаций одной структуры (то есть, если бы записанной оказалась другая версия «Одиссеи», а не та, что дошла до нас, отличалась бы она в целом не сильно).

Аэд типа Гомера, воспроизводя эпос, работает внутри системы, которая старше него: получает готовые формулы, сюжеты, ритмические конструкции, типовые сцены и образы, а затем собирает из них конкретное исполнение. Мы уже увидели ранее, что гомеровский человек может выглядеть как распределенная система, в которой агентность не сосредоточена в одном «я». Но ведь и сама гомеровская поэма, получается, работает примерно по такому же принципу — если следовать выводам Пэрри/Лорда, то у устного эпоса нет единого центра, где хранится весь текст в неизменном виде. Есть множество элементов, правил их сочетания и человеческая память, которая в каждом исполнении заново собирает из них целое. 

Можно ли нанести маршрут Одиссея на карту?

До сих пор мы в основном говорили о том, как устроен человек Гомера. Но есть еще одна любопытная деталь: этот человек живет в пространстве, которое современному читателю кажется одновременно очень конкретным и совершенно фантастическим. Одиссей отправляется из Трои (локализация которой, как и острова Итака, нам сегодня известна), пересекает моря, встречает циклопов, ведьм, чудовищ и народ, живущий на краю известного мира, а затем в конце концов возвращается на Итаку. На первый взгляд, это вполне обычное путешествие, только с некоторым количеством мифологических препятствий. Поэтому неудивительно, что уже много столетий люди пытаются взять «Одиссею», открыть карту Средиземного моря и провести по ней линию маршрута героя.

Проблема в том, что почти сразу выясняется: карта начинает сопротивляться тексту.

Остров циклопов, например, должен находиться где-то после выхода из Трои, но никаких однозначных географических координат Гомер не дает. Эолия, остров волшебницы Цирцеи, земля лестригонов, Сцилла и Харибда, остров Калипсо и страна феаков — все эти места можно пытаться сопоставить с реальными островами и побережьями, однако почти для каждого такого сопоставления существует несколько конкурирующих вариантов. В разные эпохи Сциллу искали в районе Мессинского пролива, остров Калипсо связывали с Мальтой и Гозо, страну феаков — с Корфу, а Итаку пытались сопоставить не только с современной Итакой, но и с соседними островами. При желании можно составить несколько совершенно разных карт путешествия, каждая из которых будет выглядеть достаточно убедительно.

Поиски «настоящего маршрута Одиссея» интересны потому, что они показывают, насколько легко современный человек проецирует собственное представление о пространстве на текст, который мог быть устроен совершенно иначе. 

Для нас путешествие — это последовательность координат. Есть точка А, точка Б, между ними существует расстояние, а маршрут можно восстановить при наличии достаточно подробных данных. В «Одиссее» же пространство работает скорее как последовательность значимых мест. Герой оказывается там, где должен произойти следующий эпизод, а переход между двумя пунктами может занимать столько времени, сколько требуется повествованию. Расстояние становится гораздо менее важным, чем событие.

В гомеровской модели мира есть знакомый мир, есть удаленные земли, а за ними постепенно начинается область неизвестного, где обычные правила становятся менее надежными (а также, что шокирует Одиссея и его спутников гораздо больше, чем существование одноглазых людоедов, не соблюдаются святые законы гостеприимства).

Чем дальше Одиссей оказывается от Итаки, тем сильнее меняются правила, которым подчиняется реальность. У Цирцеи человеческий мир смешивается с животным. У Сциллы и Харибды сама природа превращается в угрозу. У Калипсо Одиссей оказывается практически вне человеческого общества. Наконец, страна феаков занимает промежуточное положение между чудесным и человеческим: это уже не мир чудовищ, но еще и не вполне обычная Итака.

В начале статьи мы говорили, что у Гомера не всегда существует четкая граница между внутренним и внешним. Мысль может оказаться голосом бога, эмоция ^[29] — состоянием тела, действие — результатом взаимодействия человека с оружием и окружающей средой. Теперь оказывается, что похожая граница отсутствует и в пространстве. Реальное море может одновременно быть физическим морем и границей между мирами. Остров может быть географической точкой и этапом психологического испытания. Путь может быть путешествием по Средиземноморью и одновременно путешествием из человеческого мира в область чудесного и обратно.

Эпилог. Чужая операционная система

С одной стороны, в поэмах Гомера почти нет ничего, чего мы не могли бы узнать: люди любят, ревнуют, боятся, хитрят, ссорятся, воюют, скучают по дому и пытаются вернуться к тем, кого считают своими. Одиссей остается Одиссеем, даже если убрать из его истории циклопов, сирен и богов. С другой стороны (как, надеюсь, удалось показать в статье) это обманка — стоит начать всматриваться в то, как именно эти люди воспринимают происходящее, как привычная картина начинает рассыпаться.

Разумеется, многие радикальные реинтерпретации Гомера за последние полтора века оказались слишком смелыми. Теория Джулиана Джейнса о двухпалатном разуме остается крайне спорной, а некоторые выводы Снелля современные исследователи существенно пересмотрели. Нельзя превращать литературный текст в прямую запись нейронной активности людей, живших три тысячи лет назад.

Но даже после всех этих оговорок остается самое важное — благодаря Гомеру мы смогли наглядно увидеть, что сознание человека формируется языком, памятью, культурой, социальными отношениями, технологиями хранения информации и теми категориями, которыми мы привыкли делить окружающий мир. Только в XX веке, с появлением квантовой механики и теории психологических проекций, стало ясно, что мы не просто смотрим на реальность, а постоянно размечаем ее — выделяем цвета, предметы, эмоции ^[30], причины и границы собственного «я». И эти способы разметки сами по себе не являются вечными, они изменяются вместе со временем, и три тысячи лет спустя наши тексты, возможно, будут для потомков загадкой.

Поэмы Гомера дают редкую возможность увидеть человеческий опыт в момент, когда некоторые привычные нам категории еще не приобрели нынешней формы. Мы читаем о людях, которые во многом похожи на нас, но организуют собственный опыт иначе. И в этом смысле древний эпос оказывается экспериментом по реверс-инжинирингу сознания: имея на руках только логи, мы пытаемся восстановить архитектуру системы, которая их породила. 

Так что если благодаря поделию Нолана кто-то заинтересуется самим Гомером (продажи «Одиссеи» в России с начала проката выросли ^[31] на 250%, «Илиады» — на 125%), то это уже того явно стоило.

Спасибо за внимание!