Спекулятивный материализм Мейясу против объективного идеализма Гегеля. Чей абсолют абсолютнее?

«Заявление о том, что первопричина, то есть “великое неизвестное”, благодаря которому вместо небытия имеет место бытие, представляет собой существо, способное спроектировать Вселенную и разговаривать одновременно с миллионом людей, – это фактический отказ от попытки объяснения. Это безобразное проявление бездумной, самоублажающей склонности к фантазиям» (Ричард Докинз)

«Может ли грандиозное здание физического порядка, которое мы воспринимаем в окружающем мире, в конечном счёте, опираться на бессмысленный абсурд? Если это так, то природа – чрезвычайно хитрый трюк: бессмыслица и абсурд под маской искусного порядка и рациональности» (Пол Дэвис)

«Если мы посмотрим через открытую нами дыру на абсолют, то увидим там довольно угрожающую силу – нечто бесчувственное, способное разрушать как вещи, так и миры, порождать чудовищные нелепости, способное также никогда не переходить к действию, способное воплощать в жизнь каждую мечту, но и каждый кошмар, порождать случайные и неистовые преобразования или, наоборот, создавать вселенную, которая остаётся неподвижной до самых глубин, подобно туче, несущей самую бурную грозу, а за ней период ясности, который оказывается затишьем перед новой бурей. Мы видим всемогущество, равное всемогуществу картезианского Бога и способное на всё, даже на невообразимое; но всемогущество, ставшее автономным, ненормированным, слепым, лишённым других божественных совершенств, силу, не обладающую ни добротой, ни мудростью, не склонную гарантировать мышлению истинность его ясных идей. Мы видим нечто, подобное Времени, но Времени, непостижимому как для физики, поскольку оно способно беспричинно и безосновательно уничтожить любой физический закон, так и для метафизики, поскольку оно способно уничтожить любое определённое сущее, даже богов, даже Бога. Это не время Гераклита, поскольку это не вечный закон становления, а скорее вечное и беззаконное возможное становление любого закона. Это Время, способное уничтожить даже само становление, порождая, возможно, навсегда, неподвижность, стагнацию и смерть» (Квентин Мейясу)

Каждый, кто хочет выжить и не сойти с ума в этом безумном, изменчивом и непредсказуемом мире, стремится найти надёжную опору – что-то абсолютное, неизменное, лежащее в основе всего сущего и гарантирующее его стабильность. В наши дни уже мало кто верит в персонифицированного, антропоморфного Бога Ветхого Завета, который топит своих детей, как котят, ревнует избранный им народ к другим богам и приказывает ему истреблять другие народы. Теперь чаще встречается вера в Высший разум, Первопричину, космическую субстанцию, ну и конечно же в абстрактный Абсолют – бесконечно-вечное, совершенное, замечательное всеединство существа. Теологи отождествляют Абсолют с Богом, эзотерики – с неким информационным полем, Вселенской энергией или Душой мира, философы – с Мировым Разумом или сознательной Вселенной. Современные мистики осознаются фрактально-голографической частью Целого, созерцают Абсолют в каждой козявке и достигают Нирваны, не дожидаясь слияния капли с Океаном, а преисполняясь настолько, что сам Океан целиком вливается в каплю. Но всё это не более, чем игры разума красивыми словами или психоделический опыт, полученный в изменённом состоянии сознания.

В этой и следующей статье я приведу вас к такому Абсолюту, на фоне которого все вышеупомянутые откровения покажутся детским лепетом. Как дваждырождённый и посвящённый во все тайные знания, который прошёл мистический путь от начала и до конца, ответственно заявляю: не слушайте тех, кто говорит, что Абсолют абсолютно недоступен разуму, недостижим в своём величии, непостижим в своей мудрости, непознаваем в своей силе и необъясним в своём блаженстве. Мой тезис прямо противоположен: Абсолют достижим, и достижим только рациональным способом. Чтобы это аргументировать, нам придётся разобраться, что является причиной всех причин, есть ли у Вселенной достаточное основание быть, могут ли законы физики измениться в любой момент, не является ли вера в их постоянство религиозной верой, ну и конечно же ответить на главный вопрос метафизики: почему существует нечто, а не ничто?

Космологический аргумент

Начнём с самого начала. Я имею в виду начало всего сущего – первоначало или первопричину. Всё, что есть, не существовало вечно, а когда-то появилось по какой-то причине. Вы сейчас читаете эту статью, потому что ваш процессор обработал её минуту назад, потому что вы кликнули её, когда она появилась у вас в ленте на Хабре, потому что ваши двигательные нейроны активировались в ответ на выброс дофамина нейронами, распознавшими обложку, потому что некоторая часть нейронных связей вашего неокортекса кодирует философские, религиозные и научные термины, и т.д. Если мы отмотаем ещё дальше назад, можно рассказать увлекательную историю о том, как выживали и размножались все ваши предки вплоть до LUCA, а также историю каждого атома, который побывал за свою жизнь в телах многих из них. Но в конце концов история всех существующих атомов восходит к рекомбинации вещества в первые минуты Большого взрыва. А что было причиной самого Большого взрыва? Наука имеет на этот счёт довольно смутные представления, поэтому подключаются теологи со своим космологическим аргументом. В статье «Проблема тонкой настройки» мы уже рассматривали его каламическую версию в формулировке Уильяма Крейга:

Всё, что начинает существовать, имеет причину.
Вселенная начала существовать.
Следовательно, Вселенная имеет причину.

Обе посылки этого аргумента далеко не бесспорны, ведь отсутствие беспричинных явлений и вечность Вселенной никто не опроверг. Тем не менее, апологеты рассуждают так: всё материальное преходяще, оно когда-то появилось и когда-то исчезнет. Было время, когда физических объектов не существовало, а сейчас они существуют. Следовательно, есть нематериальная сущность, вызвавшая их существование из ничего – Бог. Почему именно Бог? Потому что первопричина должна быть вечной, самодостаточной, максимально простой, нематериальной, ничем не ограниченной и более великой, чем её следствия. Под эти критерии подходят абстрактные понятия (универсалии и математические объекты), но они не в состоянии сами ничего создать. Другой кандидат – разум, или личностная сила, обладающая свободой воли. Вот она и является необходимым существом – Перводвигателем Аристотеля и Беспричинной Первопричиной Фомы Аквинского. Очередной шах и мат атеистам?

Наука не может дать причинного объяснения происхождения Вселенной, поскольку все изучаемые ею объекты, физические законы и начальные условия являются частью Вселенной. Но почему мы должны считать, что сам принцип причинности работает за пределами Вселенной? Мы не можем делать никаких суждений о том, что вне нашей Вселенной, основываясь на том, как обстоят дела внутри нашей Вселенной. Когда мы исключаем Бога из мира с его причинностью, мы тем самым делаем его непознаваемым изнутри мира. Если же теологи считают, что они вправе судить о нематериальном, тогда они должны хотя бы не противоречить сами себе и следовать логике, которую они распространяют далеко за пределы физического мира.

Эволюционисты говорят, что гипотеза сотворения не является разумным объяснением появления сложности Вселенной и жизни, потому что она не объясняет, кто сотворил самого Бога. А если допустить, что его сотворил другой бог, которого сотворил бог уровнем выше, то мы приходим к бесконечному регрессу:

Существование сложности требует разумного создателя.
Разумный создатель должен быть как минимум таким же сложным, как и то, что создано.
Следовательно, разумный создатель также требует разумного создателя большей или, по крайней мере, равной сложности.
И так до бесконечности.

Креационисты и теологи отвечают, что Бог существует вечно, его никто не сотворял, потому что он сам является бесконечным источником всякой информации и сложности. Но как простой Бог может порождать эту бесконечную сложность? Почему на него не распространяется принцип причинности? Если Бог существовал всегда, почему то же самое нельзя сказать о Вселенной или её законах физики? Вопросов возникает больше, чем ответов. К тому же скрытой посылкой космологического аргумента является причинный финитизм, предполагающий, что бесконечная регрессия или круговая причинность невозможны. Теологи говорят, что при наличии бесконечного количества причин, любое событие могло бы никогда не произойти, ведь оно находится бесконечно далеко в будущем. Чтобы оно могло произойти, перед этим должна пройти бесконечность времени, а бесконечность, естественно, не может пройти. Если бы вселенная существовала бесконечно долго, следствие было бы так же вечно, как и причина. Следовательно, есть Бог. Или на его место можно поставить кого угодно?

Критики, такие как философ Майкл Мартин, отмечают, что космологический аргумент доказывает только необходимость первопричины, но эта первопричина отнюдь не обязана обладать свойствами, которые ассоциируются с монотеистическим Богом: всеведением, всемогуществом и всеблагостью, и уж тем более способностью отвечать на молитвы, прощать грехи и читать наши мысли. В частности, Мартин отрицает, что создатель всегда более велик, чем создание, поскольку это не подтверждается даже жизненным опытом: родители могут воспитать ребёнка, который станет более великим, чем они. Также первопричина Вселенной не обязана быть богоподобной, личностной, разумной и обладающей свободой воли, обладать намерениями, эмоциями, интеллектом и целью. Личность в принципе не может быть вневременной, как показал Алвин Плантинга, а до Большого взрыва времени не существовало. По мнению философа Бида Рандла, свойством «необходимого существования» обладает материя. Хотя она претерпевает изменения, её количество во Вселенной сохраняется в соответствии с законом сохранения массы и энергии.

Учёные в большинстве своём сходятся во мнении, что Бог не является необходимым условием для объяснения существования нашей Вселенной, и что неразумное, непреднамеренное, неличностное положение дел достаточно для объяснения существования нашей Вселенной. Вот несколько цитат знаменитых физиков и космологов:

«Невозможно отправиться во время до Большого взрыва, потому что никакого «до Большого взрыва» не существовало. Мы наконец обнаружили нечто, у чего нет причины, потому что не было времени, в котором существовала бы эта причина. Для меня это означает невозможность существования создателя, потому что нет такого времени, в котором этот создатель мог бы существовать. Так как время появилось только в момент Большого взрыва, это событие (Большой взрыв) не могло быть создано никем и ничем. Таким образом, наука дала нам ответ, поиск которого занял более трёх тысяч лет человеческих усилий» (Стивен Хокинг)

«Самопроизвольное рождение и есть причина того, что Вселенная существует. Нет необходимости призывать на помощь Бога, чтобы он поджёг фитиль и дал начало развитию Вселенной» (Стивен Хокинг и Леонард Млодинов)

«…признание первопричины оставляет открытым вопрос: „Кто создал создателя?“. В конце концов, в чём разница между утверждением в пользу вечно существующего создателя по сравнению с вечно существующей Вселенной без создателя?» (Лоуренс Краусс)

«…закон сохранения энергии вытекает из того, что во времени нет никакого особого момента. Этот закон не был завещан Богом. Он первичнее Бога» (Виктор Стенджер)

Но почему нас вообще должно волновать, что там было в прошлом, если первопричина никак не влияет на нашу жизнь здесь и сейчас? Аргумент о первопричине совместим с деизмом, ведь Богу достаточно было сотворить мир и запустить его эволюцию, больше не вмешиваясь в ход вещей. Но есть менее известная и более изощрённая версия космологического аргумента, предложенная Лейбницем. Здесь Бог уже просто первопричина из прошлого, а существующий в настоящем активный агент, который намеренно и непрерывно поддерживает постоянство свойств каждого электрона, атома и макрообъекта, нейтрализуя присущую им склонность к хаотическим бесконтрольным изменениям. Вот почему, по мнению апологетов, все электроны тождественны, все атомы одного элемента имеют одинаковые химические свойства, и все макрообъекты ведут себя предсказуемо, не меняя своих свойств каждую микросекунду или каждое столетие.

Принцип достаточного основания Лейбница

Лейбниц рассуждал от противного. Предположим, что Бога не существует. Если Бога не существует, то существуют только случайные сущности. Может ли вся последовательность случайных вещей иметь объяснение? Объяснение всей последовательности не может быть частью этой последовательности, поскольку тогда оно объяснило бы само себя, а ни одна случайная вещь не является самообъясняющей. Но объяснение не может находиться вне последовательности, потому что мы предположили, что нет необходимого существа (Бога). Таким образом, если бы Бога не существовало, существовало бы нечто необъяснимое: последовательность случайных сущностей. У всего есть объяснение. Следовательно, Бог существует. Это называется аргумент от случайности. Нечто может быть, а может не быть. Если мир исчерпывается совокупностью всего случайного, то он мог бы вообще не существовать. Если мир существует, в основании мира есть необходимые условия. Случайное определяется через необходимое. Если нет ничего необходимого, то не известно, чем случайное удерживалось бы в мире. Следовательно, есть Бог.

Космологический аргумент и аргумент от случайности основаны на принципе причинности, или принципе достаточного основания. Его обычно объясняют следующим образом. Почему я сейчас сижу на кресле, а не нахожусь в свободном падении? Потому что меня удерживает от падения кресло. Что удерживает от падения кресло? Очевидно, пол. Что удерживает от падения пол? Фундамент дома. Что удерживает от падения фундамент дома? Земля. Что удерживает Землю от падения на Солнце? Баланс гравитации и центробежной силы, возникающей от движения планеты по орбите. Что удерживает Солнце от коллапса в чёрную дыру? Гидростатическое равновесие, поддерживаемое давлением излучения от нуклеосинтеза в ядре звезды. А что удерживает от коллапса законы физики, которые делают возможными нуклеосинтез, гравитацию и центробежную силу? На этом вопросе научные объяснения заканчиваются, и начинается метафизика.

Впервые принцип достаточного основания сформулировал Спиноза: «Нет ничего, о чём нельзя было бы спросить, какова причина (или основание), почему оно существует». Современное название дал ему Лейбниц: «ничего не существует, кроме того, для существования чего может быть предоставлено достаточное основание». Никакое следствие не существует без причины, поэтому для каждого наблюдаемого нами следствия мы должны предполагать наличие причины или достаточного основания. У всего, что происходит, есть какая-то причина или объяснение, почему это происходит именно так, а не иначе. Всякое утверждение должно быть чем-то обосновано, а не просто приниматься на веру. Под достаточным основанием подразумевается полное объяснение, к которому нельзя ничего прибавить. Ну а как же теорема Гёделя о неполноте, согласно которой не существует формальных систем, в которых логически обоснованы все утверждения? Собственно, это было известно ещё во времена Лейбница как трилемма Агриппы (Ганс Альберт назвал её трилеммой Мюнхгаузена). Она говорит о том, что при обосновании чего-либо нам не избежать выбора одной из трёх альтернатив:

Бесконечный регресс;
Замкнутый логический круг;
Догматический аргумент.

Первые два варианта приводят к зацикливанию и противоречиям, поэтому в большинстве случаев мы выбираем третий, принимая за аксиомы некоторые самоочевидные, эмпирически бесспорные утверждения. Но является ли таким утверждением принцип достаточного основания? Первую попытку обоснования самого принципа достаточного основания предприняла маркиза Эмилия дю Шателе в «Основах физики». Она заметила, что отрицание этого принципа ведёт к противоречиям и невозможности предполагать постоянство чего-либо. Если что-то может произойти без достаточного основания, мы не можем быть уверены ни в чём: каждая вещь может в любой момент стать другой, появиться из ниоткуда или исчезнуть в никуда, изменить свой размер, вес и другие свойства. В таком мире не работали бы логические понятия равенства и тождества, поскольку не было бы идентичных вещей, а истины для нас существовали бы лишь мгновение. Например, вы бы не могли быть уверены, что ваша комната находится в том же состоянии, в котором вы её оставили, поскольку всё в ней может быть перевёрнуто вверх дном, даже если туда никто не входил. Но все ли факты требуют объяснения? Принцип достаточного основания требует объяснение для любого факта, или допускает возможность необъяснимых грубых фактов?

Почему существует нечто, а не ничто?

Ещё одна философская заслуга Лейбница состоит в том, что он первым задал вопрос «почему существует нечто, а не ничто?». Впоследствии Хайдеггер популяризовал его как «фундаментальный вопрос метафизики», ведь «ничто более легко и более просто, чем нечто», а значит, следовало бы ожидать, что ничего не будет существовать. На самом деле не факт, что к ничто применимы наши меры сложности, но пусть будет так. В конце концов, наука всегда придерживается принципа экономии мышления (бритвы Оккама) и принципа наименьшего действия. Лейбниц понимал, что метафизическое предпочтение простоты, доведённое до логического завершения, приводит к нелепому предсказанию о существовании ничего. Ведь пустой мир – это мир, для которого требуется наименьшее усилие, чтобы его создать (просто ничего не делайте) и поддерживать (продолжайте ничего не делать). Лейбниц решил проблему тем, что реальный мир должен быть лучшим из всех возможных миров, а нечто лучше, чем ничего. По той же логике Лейбниц пришёл к выводу, что в реальном мире нет вакуума, а возможность существования более чем одной пустоты совершенно одинаковой формы и размера он исключил принципом тождества неразличимых: если всё, что верно для x, верно и для y, то x тождественен y.

Для верующих ответ на вопрос Лейбница напрашивается сам собой: кто, если не Бог, является необходимым существом и причиной самого себя? Но здесь уже даже Бог не поможет, ведь с таким же успехом можно спросить: «почему есть Бог, а не Ничто?». Теологи скажут, что состояния «ничто» никогда не существовало, был только вечный Бог. Однако Ничто всё же проще Бога, каким бы простым его не считали. Если уже придерживаться принципа бритвы Оккама, самопроизвольное возникновение из ничего предпочтительнее творения из ничего неким сверхестественным разумом. А почему мы думаем, что Ничто – это естественное положение дел? Оно вообще не является ни положением дел, ни возможным миром, ни мыслимой сущностью. В этом состоит парадокс наличия абсолютного отсутствия, или парадокс небытия.  Само понятие «абсолютного ничего» требует наличия чего-то – осознающего его разума. Если абсолютное отсутствие абсолютно, оно не может обладать свойствами, однако мы вынуждены констатировать его как данность, наделяя смыслом.

Мартин Хайдеггер в лекции «Что такое метафизика?» говорит:

«Что есть ничто? И сразу проблема: уже в самом вопросе мы заранее считаем ничто чем-то, что так или иначе «есть» – считаем его сущим. Коим оно, разумеется, не является. Вопрошание о ничто – что оно есть и как оно есть – превращает то, о чем спрашивается, в свою противоположность. Вопрос лишает себя собственного предмета. Соответственно, и всякий ответ на этот вопрос невозможен. Ведь вопрос неизбежно предполагает, что ничто «есть» то или другое. Как вопрос, так и ответ о ничто равно нелепы. И для опровержения вовсе не обязательно привлекать науку. Основные правила всякого мышления – принцип непротиворечивости, общая «логика», снимают этот вопрос. Потому что мышление по своей сути – всегда мышление о чем-то, при попытке же мыслить ничто оно вступает в противоречие с собственной природой».

Однако для Хайдеггера ничто феноменологически познаваемо как событие, наступающее, когда мы умираем. Страх смерти, чувство ужаса перед небытием и удивления от существования чего бы то ни было – это и есть способность сознания постичь небытие, а в пределе – превратиться в ничто. Можно возразить, что Хайдеггер подменяет метафизическое ничто феноменологическим, ведь наши чувства не имеют никакого отношения к самому опыту небытия, который невозможен по определению. «Пока мы живы, смерти нет, когда приходит смерть, нас уже нет», как говорил Эпикур.

«Можете ли вы сказать что-нибудь ни о чём?»  – спрашивал Олдос Хаксли. «Зависит от контекста» – ответит современный философ. Смотря о каком ничто идёт речь. Джон Лесли и Роберт Лоуренс Кун в своей книге «Тайна бытия: почему вообще что-то существует?» выделяют целых девять возможных уровней ничего:

1. Ничто как пространство и время, где нет видимых объектов из барионного вещества, но есть элементарные частицы и энергия.

2. То же самое, но кроме чистой энергии (фотонов) ничего нет.

3. Ничто как пустое пространство-время без частиц и энергии.

4. Ничто как пустое пространство-время по необходимости – безвозвратно и навсегда, во всех направлениях, без каких бы то ни было частиц и энергии.

5. Ничто как отсутствие пространства-времени, при котором остаются действовать физические законы. Эти законы позволяют периодически возникать из ничего вселенным, создавая при этом пространство, время и энергию.

6. Ничто как полное отсутствие не только пространства-времени, но и физических законов, из которых это пространство-время могло бы случайно возникнуть.

7. Ничто, в котором нет не только пространства-времени и физических законов, но и конкретных нефизических объектов, таких как Бог, боги, сознание и т.п.

8. То же самое, но нет также и абстрактных нефизических объектов, таких как числа, множества, логические операции и т.п. – идеального мира Платона.

9. Ничто как отсутствие пространства, времени, физических законов, конкретных и абстрактных нефизических объектов, а также какой-либо возможности возникновения чего бы то ни было – абсолютное метафизическое Ничто.

Мы не будем сейчас поднимать вопрос о возможности существования пространства-времени, законов физики и других абстрактных объектов безотносительно конкретных физических объектов. Хотя все конкретные вещи находятся в пространстве-времени, ни пространство, ни время не являются конкретными вещами. Где было бы пространство и когда бы существовало время, если бы не было больше ничего? Эти вопросы имеют смысл только если пространство содержится в другом пространстве высшей размерности, а время измеряется в единицах другого времени. Но те же вопросы можно задать и для пространства-времени более высокого порядка, что приводит к бесконечному регрессу. Значит, если вы представляете ничто как вечное пустое чёрное пространство, это не ничто. Настоящее метафизическое Ничто невообразимо и невычислимо. Эволюция не готовила нас к тому, чтобы мы думали о собственном несуществовании и несуществовании ничего. Мы можем представить мир без нас или себя без мира, но не можем представить отсутствие и того, и другого. Тем более трудно понять, как нечто могло появиться из ничего.

Позитивисты высмеивают вопросы вроде «почему существует нечто, а не ничто?» как философскую блажь и отмахиваются от них при первой же возможности. Достаточно вспомнить, как представитель венского кружка Рудольф Карнап в своей работе «Преодоление метафизики логическим анализом языка» взял из лекции Хайдеггера фразу «ничто само себя ничтожит» (в другом переводе – «ничто не бытийствует, но ничтожит в сущем») и разобрал её как пример даже не неверного, а просто бессмысленного утверждения, причём бессмысленного неинтересным способом – как набор слов, несовместимых по логическим причинам. Для логического позитивиста метафизическое Ничто – не более чем категориальная ошибка, или абстрагирование понятия (идеи) от контекста, применение бытового слова «ничто» как отсутствия вещей к невозможному положению дел, когда нет ничего, а, следовательно, и не о чем говорить. Понятие «ничто» не имеет смысла и с точки зрения критического рационализма: ни один эксперимент не может подтвердить гипотезу «нет ничего», поскольку любое наблюдение подразумевает существование наблюдателя. И вообще наука отвечает только на вопросы «как?», а не «почему?». Её теории применимы только к наблюдаемым объектам внутри наблюдаемой вселенной, но неприменимы к самой Вселенной и тому, что за её пределами.

Тем не менее, теме бытия и небытия посвящено немало научно-популярных книг, таких как «Почему существует мир? Экзистенциальный детективный рассказ» Джима Холта, «Ничто: очень краткое введение» Фрэнка Клоуза и «Вселенная из ничего: почему существует нечто, а не ничто» Лоуренса Краусса. Если вы их не читали, сейчас я изложу основные способы ответа на наш вопрос.

Что отвечают наука, религия и философия

Физики отвечают на вопрос «как всё возникло из ничего?» примерно следующее. Теория Большого взрыва описывает только то, что происходило после взрыва, но не утверждает, что у Вселенной было начало. Есть гипотезы циклической космологии, в которых Вселенная периодически проходит фазы расширения, сжатия и «большого отскока», но существует вечно. Но даже если Большому взрыву предшествовала инфляция, которая должна была начаться в определённый момент в прошлом, до инфляции существовало вечное скалярное поле инфлатона. По законам квантовой механики, даже при нулевой энергии в вакуумном состоянии квантового поля есть виртуальные частицы и пузырьки пространства-времени. Согласно гипотезе нулевой энергии, суммарная энергия-масса Вселенной равна нулю, поскольку положительная масса вещества компенсируется отрицательной гравитационной энергией. Следовательно, возникновение Вселенной из ничего не нарушает закон сохранения энергии. Гипотеза подтверждается тем, что Вселенная по результатам наблюдений космического микроволнового фона является плоской, а именно это и является необходимым условием для компенсации энергии-массы. Отсутствие у неё положительной или отрицательной кривизны означает, что она действительно могла появиться из ничего.

Значит, наука допускает нарушение принципа причинности и появление чего-то из ничего? Но почему мы не наблюдаем этого на практике? Если вакуум – не пустое пространство, а кипящее море виртуальных частиц и квантово-гравитационной пены, которое с неизбежностью содержит в себе скалярное поле Хиггса и тёмную энергию, что же мешает нам извлекать из него материю и энергию? Об этом я уже рассказывал в статье «Вакуум – пустота или полнота?». Вкратце, проблема в том, что крупные квантовые флуктуации слишком маловероятны, хотя и могут возникать на больших промежутках времени, подобно больцмановским мозгам. Это действительно беспричинные события, как и наблюдаемые в природе квантовые случайности вроде распада единичного радиоактивного атома. Однако статистика множества таких событий вполне детерминирована, поэтому можно сказать, что они подчиняются «принципу недостаточного основания» – вероятностной причинности. Вот что пишет об этом Виктор Стенджер в книге «Бог и Мультивселенная»:

«Мы не наблюдаем очевидных причин у физических событий на атомном и субатомном уровне. Например, когда атом в возбуждённом состоянии переходит на более низкий уровень и испускает фотон, частицу света, мы не находим причину этого события. Точно так же, никакая причина не очевидна при распаде радиоактивного ядра»

«Переход от ничего к чему-то является естественным и не требует какого-либо агента. Как говорит нобелевский лауреат Фрэнк Вильчек, «…ответ на древний вопрос «Почему есть что-то, а не ничто?» будет заключаться в том, что «ничто» нестабильно». Короче говоря, естественное состояние дел – это что-то, а не ничто. Сверхъестественного вмешательства требует пустая вселенная, а не полная. Только постоянным действием агента вне вселенной, такого как Бог, можно поддерживать состояние небытия. Тот факт, что у нас есть что-то, — это именно то, чего мы ожидали бы, если бы Бога не было»

«Почему состоянием существования по умолчанию должно быть небытие, как бы оно ни было определено, а не бытие? Почему требуется некий творческий акт, чтобы превратить небытие в бытие? Возможно, такой акт нужен, чтобы превратить бытие в небытие. Если небытие – это естественное состояние, то почему должен существовать Бог? Как только теологи заявляют, что есть Бог как противоположность небытию, то они не могут развернуть свой аргумент в обратную сторону и потребовать от космологов объяснения, почему есть Вселенная как противоположность небытию. Они утверждают, что Бог – необходимая сущность. Почему безбожная Мультивселенная не может быть необходимой сущностью?»

Кроме частных теорий с ограниченной применимостью, таких как КТП и ОТО, существуют более фундаментальные математические принципы или метазаконы, которым должны отвечать все физические модели. Это группы симметрии и теорема Нётер, связывающая с каждой симметрией свой закон сохранения. О них я рассказывал в статье «Квантовая информация и законы сохранения». Также можно обосновать, что нечто является более естественным состоянием, чем ничто.

«Чтобы описать Вселенную объективно, физики должны формулировать свои модели так, чтобы они описывали наблюдения способом, независимым от точки зрения конкретных наблюдателей. Я называю это инвариантностью точки зрения. Это не оставляет создателям моделей иного выбора, кроме как включить в них великие принципы или метазаконы сохранения энергии, импульса, момента импульса и электрического заряда. Из инвариантности точки зрения следует вся классическая физика, включая законы Ньютона о механике и гравитации, уравнения Максвелла об электромагнетизме, термодинамику, гидромеханику и специальную теорию относительности Эйнштейна. Также из неё следует большая часть общей теории относительности и квантовой механики (если не обе они целиком), включая принцип неопределенности Гейзенберга»

«Физические системы естественным образом переходят от простого к сложному, и для этого не требуется никакого замысла. Более того, тот факт, что определённые события, например изомерные переходы атомов, случайны, может считаться убедительным свидетельством против любого замысла, разумного или глупого… Так как же мы получаем нечто из ничего? Поскольку ничто не может быть более симметрично, чем ничто, то мы ожидаем, что ничто естественным образом претерпит фазовый переход в нечто» (Виктор Стенджер)

«… пространство-время может возникнуть из небытия в результате квантового перехода. …Частицы могут появляться из ниоткуда без конкретной причинно-следственной связи… мир квантовой механики регулярно производит нечто из ничего» (Пол Дэвис)

«Когда вы применяете квантовую механику к гравитации, то даже само пространство может возникнуть из ничего. Пространство и время могут спонтанно возникать… Целые вселенные могут возникать внезапно, и большинство из них исчезнут за такой короткий промежуток времени, что вы об этом даже не узнаете. Те, которые могут существовать долгое время, обладают нулевой суммарной энергией»

«Вполне разумно предположить, что даже сами законы возникли, когда возникла наша Вселенная… Может быть много разных вселенных, и в каждой из них законы физики разные. Они спонтанно возникают, когда возникает Вселенная» (Лоуренс Краусс)

Философ Дэвид Альберт в статье «О происхождении всего» раскритиковал Краусса за подмену понятий, поскольку его версия ничто представляет собой нечто – «релятивистско-квантово-полевые вакуумные состояния», которые не лишены свойств, а «представляют собой особые расположения элементарной физической субстанции». В ответ Лоуренс Краусс сказал, что это даже хорошо, когда учёные добиваются прогресса, изменяя значение плохо определённых терминов. Зачем зацикливаться на трудноразрешимом (и, возможно, бессмысленном) философском вопросе, если можно переформулировать его на языке современной космологии и дать исчерпывающий ответ? Но всё же трудно не согласиться с Альбертом, что настоящее Ничто – это не особое состояние квантово-гравитационных полей, а скорее отсутствие каких-либо полей. Тот факт, что некоторые конфигурации полей соответствуют существованию частиц, а некоторые нет, и что частицы могут появляться и исчезать с течением времени, по мере того, как эти поля перестраиваются – совсем не тривиальное поведение для абсолютного Ничто. Космолог Александр Виленкин также утверждает, что «отсутствие пространства, времени и материи … настолько близко к ничто, насколько это возможно», но всё же не является им, поскольку в этом «ничто» всё ещё присутствуют законы физики.

Более честный ответ даёт физик Шон Кэрролл в статье «Почему существует нечто, а не ничто?». Он утверждает, что инфляционная космология объясняет лишь существование материи, но не существование квантовых состояний, пространства-времени или Вселенной в целом. Почему существует материя, пространство-время и т.д. – это один вопрос, на который можно ответить в рамках известной физики. Но почему существуют сами законы физики – это совсем другой вопрос, задаваемый на другом уровне. Ничто в современной физике не объясняет, почему у нас такие законы, а не другие, и тем более не объясняет, почему вообще есть какие-либо законы. Квантовые флуктуации рассматриваются как беспричинные явления, однако это не объясняет причину существования самого квантового поля и квантовой теории поля. Квантовая механика, теория инфляции и теория струн допускают практически бесконечное количество возможных вселенных с разными физическими константами и даже законами. Вселенная могла бы быть не меняющейся во времени нульмерной точкой или одномерным осциллятором, бесконечно колеблющимся туда-сюда, но она устроена гораздо сложнее. Мультивселенная и антропный принцип лишь предполагают, что «возможно, где-нибудь реальны все физические законы», а мы оказались именно в такой вселенной, законы которой совместимы с нашим существованием. Но почему вообще существуют все эти миры с разными физическими законами?

Шон Кэрролл приходит к выводу, что Вселенная и законы физики фактичны, то есть мы не знаем, почему они такие, как есть, и почему они вообще есть: «…любая попытка объяснить существование чего-либо, а не ничего, в конечном итоге должна сводиться к набору грубых фактов; Вселенная просто существует, без конечной причины или объяснения». То есть нужно принять это как данность и не задавать вопросов, на которые нельзя получить ответ. Того же мнения в своё время придерживался Бертран Расселл: «Я бы сказал, что Вселенная просто существует, и это всё». Конечно, легче всего сказать, что наука не отвечает на такие вопросы, и закрыть тему. Но подобные уклонения от ответов играют на руку религии, ведь они ясно дают понять, что научная картина мира основана на вере в той же степени, что и религиозная. Значит, пусть учёные занимаются своими наблюдениями и экспериментами, и не лезут в дела духовные, а на вопросы о первопричине будут отвечать теологи. Примерно к этому сводится концепция «непересекающихся кругов» Стивена Джея Гулда, которую я разоблачал в прошлом видео. Забавно, что её поддерживают даже известные физики и космологи:

«…законы должны иметь объяснение изнутри Вселенной, без посредничества извне. Специфические элементы такого объяснения – дело будущего исследования. Но если наука не выдвинет проверяемую теорию законов Вселенной, то её претензия на свободу от веры явно фальшива» (Пол Дэвис)

«Наиглавнейшая загадка – почему всё вообще существует. Что вдохнуло жизнь в уравнения и организовало на их основе Вселенную? Однако эти вопросы выходят за рамки научных: они принадлежат сфере философии и теологии» (Мартин Рис)

Но есть и противоположное мнение:

«Я задаюсь вопросом: откуда взялись кванты? Откуда взялась Вселенная? Откуда взялось существование? Это вопросы, которые относятся к области физики и на которые будут даны ответы как на научные вопросы, а не как на вопросы философии, теологии или спекуляций» (Джон Уилер)

Джон Уилер разделял историю физики на три логических этапа:

• Эра I: классическая механика Галилея и Кеплера – движение без объяснения причин, главный вопрос: как движутся тела?

• Эра II: от законов Ньютона и термодинамики до эйнштейновской геометродинамики, квантовой теории поля и теории струн – законы без объяснения законов, главный вопрос: каковы правила игры и математические уравнения, управляющие миром? Законы здесь принимаются как догма, сами они ниоткуда не выводятся, а пространство-время считается непрерывным фоном.

• Эра III: современный этап – законы из хаоса, главная задача – понять происхождение самих законов физики. Уилер утверждал, что пространство, время, поля и частицы не являются фундаментальными, они возникают из случайных исходов квантовых явлений согласно принципу «Всё из бита» (It from bit).

Другая идея Уилера, Вселенная участия или Закон без закона (Law without law), состоит в том, что физические законы не заданы изначально и не возникают из первобытного хаоса не сами по себе, а создаются здесь и сейчас благодаря взаимодействию наблюдателя со Вселенной.

Здесь уже совсем недалеко до солипсизма, квантового мистицизма и парапсихологии. Рационалист вроде меня назовёт это глупостью и ни за что не поверит, что до открытия Ньютоном закона всемирного тяготения свиньи могли летать. Действительно, утверждения такого рода приводят нас к «последнему четвергизму», гипотезе пяти минут и другим теориям заговора, поскольку все воспоминания и артефакты из прошлого могут оказаться поддельными. Но какие у нас есть основания ожидать, что известные законы природы будут продолжать действовать в будущем? Этот вопрос сводится к проблеме индукции Дэвида Юма: почему мы уверены, что законы физики не изменятся завтра? Согласно Юму, это всего лишь привычка мышления, выработанная эмпирическим путём. Чем же тогда наука отличается от религии? Как пишет Пол Дэвис, «чтобы быть учёным, нужно верить, что Вселенная управляется надёжными, неизменными, абсолютными, универсальными, математическими законами неизвестного происхождения. Нужно верить, что эти законы не подведут, что, проснувшись завтра, мы не обнаружим, что теплота движется от холодного к горячему, или скорость света меняется ежечасно».

По мнению Дэвиса, физический закон – это богословское понятие, ведь Исаак Ньютон вывел идею абсолютных, универсальных, совершенных, неизменных законов из христианского учения о том, что Бог создал мир и упорядочил его рациональным образом. Идея о беспричинном существовании законов глубоко антирациональна, ведь сущность научного объяснения состоит в том, что мир упорядочен логически, и каждая вещь имеет свою причину. Если мы прослеживаем эти причины до самых основ реальности – законов физики – и не обнаруживаем их причины, наука превращается в посмешище. Гипотеза мультивселенной не объясняет тонкую настройку законов физики, а лишь переносит проблему на уровень выше – от законов вселенной до метазаконов мультивселенной, по которым создаются все эти миры со своими внутренними правилами. В итоге Дэвис приходит к выводу, что и религия, и наука основаны на вере в существование чего-то вне Вселенной: Бога, физических законов или множества невидимых вселенных. Христиане верят, что Бог поддерживает природный порядок извне Вселенной, а физики думают, что их законы обитают в абстрактной, трансцендентной сфере совершенных математических отношений.

Естественно, провозглашение научных теорий предметом веры не делает теистическое объяснение более убедительным. Апологет Алвин Плантинга считает законы физики нерушимыми для конечных существ вроде людей, но не необходимыми, так как Бог может их нарушать, в отличие от логических законов. Надёжность и регулярность физических законов, без которых наука была бы невозможна, якобы свидетельствуют в пользу теизма, согласно которому законы природы были установлены разумной личностью, а не в пользу натурализма, рассматривающего закономерность и постоянство мира как неожиданное и счастливое стечение обстоятельств. Но почему существование Бога даёт основание верить в продолжение естественных законов, если Бог способен их отменить? Разве законы природы не могут изменяться по прихоти Бога? Теист, придерживающийся позиции, что разум Бога предшествует его воле, скажет, что Бог не стал бы делать подобного, поскольку сама его природа исключает возможность отклонения от регулярности, предсказуемости и постоянства. Но нельзя исключить, что в своей непостижимой мудрости Бог мог бы избрать хаос – как говорится, «пути господни неисповедимы».

Философия тоже мало что проясняет. Кроме теистического, выделяют три основных типа ответов на этот вопрос: нецесситарный, номологический и фактичный. Последний мы уже рассматривали и ещё вернёмся к нему чуть позже. Нецесситарный ответ – это попытка логически доказать, что нечто необходимо должно существовать, а ничто невозможно. Именно это имел в виду Парменид, когда говорил, что бытие есть, а небытия нет. Его высказывание похоже на тавтологию, как и словосочетание «нечто существующее», поскольку мы не можем представить себе небытие или нечто несуществующее. Но как мы можем мыслить о том, что невозможно представить, если его невозможно представить? Мыслить логически о Ничто в принципе невозможно, поскольку ни одной закономерности в этом состоянии не существует. Так почему мы должны верить в существование логически противоречивой сущности? Быть может, нам просто следует отказаться от противопоставления нечто и ничто как альтернатив, из которых Творец выбрал одну? Наши понятия ничто и небытия следуют из того, что любую вещь мы можем представить не существующей. Но распространяется ли эта интуиция на всю Вселенную? Возможно, и другие вещи существуют с необходимостью – не в нашем, так в параллельном мире.

В статье «Модальный реализм Дэвида Льюиса» я уже приводил один из вариантов нецесситарного ответа: что-то должно существовать, потому что Ничто логически противоречиво и не является возможным миром. Но он даётся в рамках формальной системы модальной логики, а вопрос «почему существует нечто?» задаётся вне этой системы. Ничто невообразимо и невычислимо, его нельзя рассматривать как возможный мир. Как только мы начинаем думать о мирах с ничем, мы автоматически наделяем их сущностью, следовательно, эти миры уже не есть ничто. Как только ничто становится миром, оно перестает быть ничем, а как только мир становится ничем, он перестаёт быть миром. Кроме того, множество возможных миров уже предполагает некие законы, делающие их возможными, и множество возможных законов тоже должно подчиняться какому-то мета-закону – хотя бы теории множеств. А если нет никаких законов, то нет и ничего возможного.

Отрицание Ничто довольно сомнительно с точки зрения математики, поскольку вся её структура выводится из пустого множества, которое не зависит от существования чего-либо ещё. Это можно считать математическим аналогом сотворения из ничего. В пользу существования пустого множества говорит «онтологический аргумент» Уэсли Салмона, основанный на парадоксе Рассела: «Глупец говорит в сердце своем, что пустого множества не существует. Но если бы это было так, то множество всех таких множеств было бы пустым, и, следовательно, оно было бы пустым множеством».

Роберт Нозик в своей работе «Философские объяснения» (1981) приводит вероятностный довод о существовании как «достаточную причину для отсутствия причины». Нозик утверждает, что у небытия нет изначально большего права на существование, чем у бытия. Если применять принцип безразличия Паскаля из теории вероятностей, то все мыслимые состояния бытия и небытия имеют равные шансы на реализацию. Отсюда выводится принцип плодовитости: реализуются абсолютно все возможности, включая факт существования самого этого принципа. В некоторых из множества возможных миров принцип плодовитости истинен, что делает его логически самосогласованным. Вероятность того, что мир окажется абсолютно пустым, ничтожно мала. Поскольку все возможности воплощаются, реализуется и бесконечное множество миров с чем-то, в том числе наш физический мир. Можно рассуждать и так: если Ничто не ограничено никакими законами, ничто и не могло помешать возникнуть из него всему. Поскольку вариантов существования нечто бесконечное число, а Ничто – одно-единственное, значит, неизбежно будет существовать какое-нибудь нечто, а не ничто.

Здесь можно возразить, что сам принцип безразличия должен иметь причину. Так, Дэвид Дойч отмечает, что предположение равной вероятности для всех возможных законов физики само по себе является закономерностью, а не отсутствием закона. Почему мы должны ожидать, что миры, не обладающие регулярностью, предсказуемостью и постоянством, более вероятны, чем те, которые обладают этими свойствами? Разве не разумнее полагать, что нерегулярность, непредсказуемость и непоследовательность менее вероятны? Быть может, порядок считать нормой по умолчанию, а хаос требует какого-то дополнительного объяснения? Также возникает вопрос: пустой мир является единственной репрезентацией физического ничто среди возможных миров, или есть несчётное множество пустых миров с разными действительными значениями гравитационной постоянной в промежутке от 0 до 1? Если на каждый физический объект приходится по возможному миру, в котором существует только он, этому миру можно сопоставить пустой мир, в котором объект отсутствует. И каждому возможному состоянию вселенной можно сопоставить отсутствие этого состояния. Тогда миров с ничем будет не меньше, чем миров с чем-то. Только первые все будут неотличимы, а вторые отличимы. Миры с чем-то тоже были неотличимы в момент Большого взрыва, и с тех пор дифференцируются на отличимые. А миры с ничем остаются неотличимыми, по одному на каждый отличимый мир с чем-то.

Также есть аксиоматические или номологические ответы, которые сводятся к тому, что существует область абстрактных понятий, вероятностей или «протозаконов», которые отделены от области конкретных вещей и отвечают за то, почему что-то существует. Это классический платонизм и его современные усиленные версии вроде Математической Вселенной, согласно которым даже физическая реальность является математикой. Макс Тегмарк утверждает, что все математические объекты логически необходимы и существуют просто потому, что могут существовать. Среди множества математических объектов есть такие, которые способны вмещать жизнь, и сознательный наблюдатель неизбежно оказывается внутри одного из них. Аналогичное решение предлагает Стивен Вольфрам. Он рассматривает (мульти)вселенную как огромный гиперграф, обновляющийся в соответствии с короткими правилами, подобно клеточному автомату. Будучи структурой внутри клеточного автомата, мы никак не можем узнать причину его начальной конфигурации и правила игры. За выбор правил и начальных условий обычно отвечает программист, но автомат может просто запускаться всеми возможными способами, а мы осознаём себя именно в той конфигурации, которая приводит к появлению сложных структур.

Как вы уже поняли, ни один из предложенных ответов не является удовлетворительным, поскольку любой ответ на вопрос «почему существует нечто, а не ничто?» вызывает тот же самый вопрос по отношению к себе. Так может, на этот вопрос заведомо нельзя дать окончательный ответ, не уходя в бесконечный регресс? Мы никогда не достигнем конечного объяснения, потому что объяснение не может объяснять само себя. Это гарантирует бесконечный рост знания согласно принципам эволюционной эпистемологии. Каждый следующий ответ порождает новую проблему, а ответить на все вопросы и решить все проблемы невозможно:

«Я не могу исключить возможность того, что у реальности есть основание. Но если оно есть, то вопрос о том, почему именно это основание является таковым, останется неразрешимым» (Дэвид Дойч)

Непознаваемый Абсолют мистиков

В предыдущей статье мы выяснили, что монотеистический Бог, наделённый противоречивыми качествами всемогущества, всеведения и всеблагости, логически невозможен. Также мы разобрали попытки теологов избежать этого вывода, провозглашая Бога превыше логики. Если Бог способен нарушать собственные законы логики, математики и физики, тогда и все утверждения о нём, сделанные на естественном языке, становятся бессмысленными. Поскольку религия, философия или эзотерика используют один и тот же естественный язык и одну и ту же логику, пренебрегая при этом математикой, они не имеют преимущества перед наукой в способности описывать неописуемое. Но нам трудно принять неопределённость, фактичность и случайность своего существования, а также физические пределы познания. Поэтому люди всегда пытались докопаться до истины, обойти ограничения логики, выйти за пределы материи, прорвать пространственно-временной континуум и найти абсолютно необходимую сущность, взглянув на себя и физический мир со стороны.

К сожалению, это невозможно. Как бы мы ни пытались охватить неохватимое, мы не выйдем за рамки того, что вычислимо по Тьюрингу. В качестве упражнения можете попробовать помыслить Абсолютную полноту бытия, или понятие «всё» в максимально широком смысле. Формализовать её как множество всех множеств не даёт парадокс Кантора: такое множество содержало бы само себя в качестве подмножества. Согласно теоремам Гёделя, полная формальная система неизбежно будет противоречивой. Абсолютная полнота означает абсолютную бессмысленность и противоречивость. Это хорошо иллюстрирует Вавилонская библиотека Борхеса, где для каждого утверждения можно найти доказательство как его истинности, так и ложности, наряду с опровержениями этих доказательств. С другой стороны, любая рандомная последовательность букв является словом на каком-нибудь языке. Полнота включает в себя и все возможные смыслы, и все возможные непротиворечивые системы, так как в ней есть абсолютно всё. Значит, любое утверждение о ней будет истинным, и на любой бинарный вопрос о её свойствах ответ будет «да». Так может, она и есть Абсолют?

В некотором смысле противоречия и парадоксы – кратчайший путь к слиянию с Абсолютом. Как гласит закон Дунса Скота, из лжи следует что угодно. Одно-единственное противоречие или доказанное ложное утверждение «заражает» всю формальную систему и приводит её к логическому взрыву, в результате которого она становится бесполезной: любое утверждение можно как доказать, так и опровергнуть. Все непротиворечивые формальные системы различаются между собой аксиомами, правилами вывода и множеством теорем, а противоречивые одинаковы и представляют собой тривиальное множество всех строк наподобие Вавилонской библиотеки. В противоречивой формальной системе каждое слово или символ будет обозначать всё и одновременно ничего. Тогда вопрос «почему существует нечто, а не ничто?» превращается в не менее сложный вопрос «почему что-либо отличается от чего-либо ещё?». Если бы каждое противоречие или логическая ошибка действительно вели к Абсолюту, мы бы почитали бред сумасшедших за откровения свыше и канонизировали бы каждый зависнувший компьютер.

В ходе упражнений вы рано или поздно придёте к выводу, что об Абсолюте бессмысленно думать и говорить, поскольку он непознаваем и невыразим. Но и медитативным подавлением мышления и молчанием вам его тоже не достичь, как, впрочем, и полным отключением сознания. Выключить мышление и сознание легче всего, но это ни на шаг не приблизит к познанию немыслимого. Более того, задумайтесь, как вы смогли узнать, что Абсолют немыслим и невыразим, если о нём нельзя знать даже этого? Думать о немыслимом невозможно. Мы обозначаем его понятиями «немыслимое», «невычислимое», «непознаваемое» и т.д., которые по сути не несут никакого смысла и являются категориальными ошибками, ведь за ними не стоит никакой логически возможной сущности. Но они полезны как языковые и логические конструкции, чтобы лучше понять границы собственного мышления.

Слово «абсолютный» часто добавляют к таким философским категориям, как дух, разум, идея, сознание, бытие, истина и т.д., чтобы противопоставить их всему относительному, обусловленному и преходящему, но это всего лишь абстрактные лингвистические конструкции. Абсолют традиционно определяют только через отрицания («не-то», «ничто») и парадоксы, характеризуя прилагательными с отрицательной приставкой: бесконечный, безусловный, безотносительный, бескачественный, бессмертный, неограниченный, невыразимый, необъемлемый, неизменный, неподвижный, непознаваемый, индифферентный и т.д. Это называется апофатическим богословием, или негативной теологией – познанием Бога через то, чем он не является, путём последовательного отрицания всех возможных его определений как несоизмеримых ему. Апофатическая традиция учит, что язык не может описать Бога, все утверждения о нём – не более чем метафоры, аналогии или отрицания.

Приведём в качестве примеров несколько цитат из разных источников. Обращайте внимание не на громкие эпитеты и красивые метафоры, а на попытки описать Бога через противоположности и на обращения к математическим абстракциям (бесконечность, вечность):

«Определять Бога – это отрицать Его!» (Бенедикт Спиноза).

«Бог есть нечто Сущее – это неправда; Он есть нечто Преизбыточное, Он Сверхсущее Небытие» (Мейстер Экхарт)

«Ни одна из наших мыслей не в состоянии понять Бога, и никакой язык не в состоянии определить Его… Бог невыразим».

«Подобно тому, как ничто бы не могло существовать без Творца, так точно Он Сам не существовал бы, если бы Он не творил беспрерывно в воздухе, на земле, в глубинах, во вселенной, во всякой части вселенной, во всем, что существует и во всем, что не существует, ибо во всем мире нет ничего, чего бы не было в Нем; Он Тот, Кто есть и Тот, Кто не есть, так как то, что Он не проявил – то, что не есть, – Он заключает в Себе Самом. Таков Высший Бог в Своем Имени, Невидимом и Проявленном, Который проявляется духу, Который раскрывается глазам, Который не имеет тела и Который имеет много тел или, вернее, все тела, ибо нет ничего, что не было бы Им, и все есть Он Единый. Он имеет все имена, ибо Он есть Единый Отец, и вот почему Он не имеет Имени, ибо Он Отец всего. Что можно сказать о Тебе, что можно Тебе сказать? Куда я направлю свой взор, чтобы Тебя прославлять, – в высь, в низины, внутрь или во вне? Нет пути, нет места, которые были бы вне Тебя; не существует других сущих, все существует в Тебе, все исходит от Тебя, Ты даешь все и не принимаешь ничего, ибо Ты управляешь всем и нет ничего, что бы Тебе не принадлежало» (Гермес Трисмегист)

«Первое и последнее, Конец и Предел всего, несравненное и неизменное, всегда вблизи, но и всегда вдали» (суфийское определение природы Бога по книге Эдварда Генри Палмера “Oriental Mysticism”)

«Предположение бесконечности Бога означает среди прочего, что Его можно постичь и описать бесконечным числом способов. К Кругу, которого “центр везде, а окружность нигде”, можно идти с любой стороны и быть уверенным в том, что Он будет найден». (Эвелин Андерхилл)

«Что же Ты такое, или Кто Ты, Боже мой? Высочайший, совершеннейший, могущественнейший, всемогущественнейший, в высшей степени благой и милосердый и в высшей степени правосудный и справедливый, никому не доступный и всему присущий, красота благолепнейшая и великодушие непреоборимое и непостижимость неуловимая, Сам в Себе неизменяемый, а все изменяющий, ни нов, ни стар, никогда не обновляющийся и никогда не стареющийся, а все обновляющий и гордых в неведении состаревающий, и действующий всегда, и покоюшийся всегда, собирающий и ни в чем не нуждающийся, все носящий и наполняющий и поддерживающий, творящий и питающий и усовершающий, обо всем заботящийся и ни в чем не имеющий недостатка… Но что все слова мои, о Боже мой, жизнь моя, божественная утеха и радость моя? И горе безмолвствующим о тебе, когда и многоглаголивые немотствуют» (Святой Августин)

«Божество – это синоним совокупности всей массы мировых противоречий»

«Мир, который человек зрит в данный миг, есть лишь недвижная форма, запечатленное мгновение вечно живущего, неустанно стремящегося истинного мира. Вселенная подобна океану, который создает сам себе свои берега, на время ограничиваясь ими, чтобы в последний миг разрушить их и в новом виде воссоздать. Мир есть отражение Бога, мир истинный, вселенски необъятный, единый целостный и нераздельный, и в каждый миг величие мира истинного ткёт беспрестанно изменяющийся узор своей внешности, тот океан миров, в котором мы живём» (Владимир Шмаков)

Вероятно, первыми, кто достиг в своём сознании Абсолюта, были представители жреческого сословия индоариев, которые вторглись в Индию во 2-й половине II тысячелетия до н.э. и положили начало варне брахманов. В ведической литературе Абсолют обозначается как Брахман, хотя первоначально на санскрите это слово означало молитву, силу звука, слов и ритуалов (буквальный перевод – «расширяющееся сознание» или «растущий разум»). В упанишадах Брахман упоминается как высший разум, превосходящий все человеческие умы, далёкий и близкий, стоящий над всеми мирами и вместе с тем проникающий во всё сущее, то, из чего всё проистекает и к чему всё возвращается. В современной индуистской метафизике Брахман стал более абстрактным космическим принципом, универсальной силой, первопричиной и основой всех явлений, олицетворением освобождающего знания и высшего «Я» (Атмана), которое субъективно-идеалистические школы вроде адвайта-веданты считают тожественным самому Брахману. Также распространено противопоставление Брахмана как вечной и неизменной первозданной реальности, и Майи как временной и изменчивой иллюзии материального мира.

«Ты мельчайший, и Ты самый великий, Ты – начало, середина и конец бытия, но Сам не имеешь начала, середины и конца. Ты существуешь, когда не существует ничего. Ты неизменен, Ты всюду – и здесь, и там, где ничего нет. В бескрайнем пространстве плавает бесчисленное множество яйцеобразных вселенных наподобие нашей, что покрыта слоеной скорлупою стихий, каждая из которых в десять раз толще предыдущей. Но в сравнении с Тобою, безграничным Анантою, они – крошечные былинки» (Бхагавата-Пурана)

«Туда не проникает глаз, не проникает ни речь, ни разум. Мы не знаем, не распознаём, как можно учить этому. Поистине, это отлично от познанного и выше непознанного – так слышали мы от древних, которые разъяснили нам это. Что невыразимо речью, чем выражается речь – знай: то и есть Брахман, а не то, что почитают в этом [мире люди]. Что не мыслится разумом, чем, [как] говорят, мыслит разум – знай: то и есть Брахман, а не то, что почитают в этом [мире люди]. Что не видно глазом, чем видят глаза – знай: то и есть Брахман, а не то, что почитают в этом [мире люди]. Что не слышно ухом, чем слышит ухо – знай: то и есть Брахман, а не то, что почитают в этом [мире люди]. Что не вдыхается дыханием, чем дышится дыхание – знай: то и есть Брахман, а не то, что почитают в этом [мире люди]» (Кена упанишада)

«Так как он неощущаем, он бестелесен, невещественен. Так как он невещественен, он невыразим. Всё, что имеет качества, может быть выражено словами и всё, что обладает качествами подвержено изменениям, тогда как Брахман неизменен и является источником всех изменений» (Тайттирия упанишада)

Сам по себе Брахман невыразим и невообразим, но его можно представлять в образе богов (Вишну, Шива) и их аватар (Рама, Кришна). Нагляднейшим примером является Нараяна – одна из многочисленных ипостасей бога Вишну – бессмертный, неизменный, неповторимый и бесконечный Абсолют, дремлющий лёжа на змее Шеше, обитающем в причинных водах. Вокруг него вращается «на гончарном кругу времени» множество материальных и духовных миров, которые рождаются, пребывают в нём и возвращаются к нему после разрушения, а также населяющие их боги, полубоги, демоны, люди и другие живые существа. Но всё это существует лишь в сновидениях Нараяны, сюжеты которых он рассказывает своей супруге Лакшми. В индуистском мистицизме (йога, тантра) состояние самадхи описывается как прямая встреча с Брахманом или осознание своего единства с ним.

Близкими, но не тождественными Брахману считаются китайское понятие дао (естественный порядок вещей), японский дзэн, постижимый через опыт просветления (сатори), каббалистический Эйн-Соф и отвлечённый Мировой Разум гностиков, адаптированный каноническим христианством как Святой Дух. В суфизме концепция Вахдат аль-Вуджуд (Единство Бытия), предложенная Ибн Араби, предполагает, что всё сущее в конечном счёте едино, а Бог – единственная реальность. Мир рассматривается как отражение или проявление Бога, а мистическое постижение предполагает растворение эго для слияния с Абсолютом. Христианские мистики также описывают опыт божественного единения, когда душа становится единой с Богом, превосходя индивидуальное существование. В православном и католическом христианстве апофатическое богословие проповедовали Псевдо-Дионисий Ареопагит, Мейстер Экхарт, Григорий Нисский и Николай Кузанский.

Апофатические теологи и мистики утверждают, что единственный способ познать Абсолют – стать им, а это возможно лишь при условии, что Абсолют сам откроется вам через веру, откровение или мистический опыт, оставаясь недоступным разуму. Чтобы достичь особого состояния единения с ним, необходимы многолетние духовные практики: аскеза, молитва, медитация и т.д. Но если Абсолют заведомо непознаваемый и трансцендентный, как мы можем утверждать, что вера, откровение или мистический опыт дают к нему доступ? Почему мы должны верить, что все утверждения о нём из писания или из уст авторитетов относятся действительно к нему, а не к его вымышленному образу? Как можно выразить на естественном языке то, что неописуемо и вне логики? Мы не можем экспериментальным путём залезть в сознание просветлённого мистика и проверить, достиг он слияния с Абсолютом или нет. В лучшем случае можно зафиксировать аномальные паттерны активности его мозга, похожие на глубокий сон или психоделический трип. Тогда самым разумным объяснением будет способность мистика входить в изменённое состояние сознания без специальных веществ. Но как только он начинает описывать пережитый опыт словами, его утверждения становятся проверяемыми и подлежащими критике.

Никто никогда не сможет доказать, что полученное им откровение свыше или видение божественного – это не галлюцинации, голоса в голове или просто фантазии буйного воображения. Даже мистический опыт и апофатические отрицания, очищающие мысль от ложных представлений – это продукт ума и культуры, дающей ему язык для описания своих ощущений. Если мы признаём истинность откровений пророков, священного писания и свидетельств религиозных чудес как проявлений божественного, мы должны признавать истинными и откровения контактёров с инопланетянами, и бред сумасшедших. Поэтому нельзя не согласиться с радикальной апофатикой в том, что о Боге можно только молчать, или с мастерами дзэн-буддизма, отвечавшими на вопросы учеников о просветлении парадоксальными выходками и заставлявшими каждого, кто произнесёт слово «Будда», вымывать рот с мылом, потому что никакие слова не могут передать истину. Всё, что мы можем выразить словами, уже принадлежит сфере человеческого мышления – «мысль изречённая есть ложь». Если откровение существует, оно невыразимо и недоказуемо. Следовательно, любое утверждение о нём может быть поставлено под сомнение: мы не можем отличить истинное откровение от галлюцинации, самовнушения или культурного мифа.

Так значит, у нас в принципе нет никаких шансов что-либо узнать об Абсолюте? Собственно, в этом нас убеждают агностики и скептические философы. В трансцендентальном идеализме Канта Абсолют есть трансцендентная «вещь в себе». Мы не имеем к ней прямого доступа, но можем мыслить пределы своего разума и тем самым косвенно понимать Абсолют как «регулятивную идею». Впрочем, здесь возникает рекурсивный парадокс: можем ли мы быть уверены в своём знании ограничений своего познания? Что позволяет кантовскому мышлению выйти из самого себя, чтобы убедиться, что немыслимое для нас невозможно в себе? Не переступил ли Кант собственные границы, когда предположил, что вещь в себе существует, и что она непротиворечива? Именно в этом его упрекнули субъективные идеалисты, отрицавшие существование независимой от сознания реальности как таковой. Ведь разум может познавать сам себя, если он и есть Абсолют. Но почему-то преисполниться в познании и стать всеведущим не может даже солипсист. Обычно он оправдывается тем, что его подсознание знает всё, но от него самого это знание закрыто, чтобы жить было интереснее. В результате субъективный идеализм и солипсизм незаметно превращаются в объективный идеализм, согласно которому наши мысли и чувства уже как бы и не наши, а принадлежат необходимому существу. Здесь на сцену выходит Гегель со своим Абсолютным духом, тождеством бытия и мышления, и жутким словоблудием на грани шизофазии.

Абсолютный дух немецкого идеализма

Термин «абсолют» происходит от латинского absolutus – «не зависящий, не обусловленный, самодостаточный, совершенный, полный» и означает безотносительную, безусловную, необходимую, объективную реальность, превосходящую любые формы ограничений, зависимости и случайности. Абсолют объемлет в себе всё бытие, которое было, есть и будет, а также инобытие и небытие, является безосновной основой всего сущего и высшим метафизическим принципом. Термин «Абсолют» впервые встречается в трудах Николая Кузанского, который, разумеется, отождествлял его с христианским Богом. В философском трактате «Об учёном незнании» Кузанский характеризует Бога как «абсолютный максимум» и в то же время «абсолютный минимум», отмечая, что любые его определения ограничены, а процесс познания напоминает бесконечное приближение многоугольника к кругу, которое заканчивается только мистическим совпадением субъекта и объекта. В противоположность катафатическому богословию и рациональной схоластике, Николай Кузанский понимал Бога как бесконечно-вечное тождество противоположностей, выходящее за рамки логики: «бесконечная истина есть треугольник, но этот треугольник будет кругом и шаром». Формула «Бог во всём и всё в Боге» делает Кузанского предтечей пантеизма, хотя для него Вселенная – лишь «развёртывание» превосходящего её Бога.

В нерелигиозном значении термин «Абсолют» впервые использовали в XVIII веке Мозес Мендельсон и Фридрих Якоби для обозначения пантеистического Бога Спинозы. Наибольшей популярностью идея Абсолюта пользовалась у немецких идеалистов 18-19 вв. Для Лейбница необходимым «высшим Разумом», гарантом «предустановленной гармонии» и целесообразности оставался Бог. Фихте в качестве единственного и абсолютного начала Мироздания рассматривал абсолютное Сверх-Я, наделяя его активной деятельностью по преобразованию сотворённого мира. Шеллинг развивал философию тождества субъективного и объективного: «абсолютный разум» является не духом и не природой, а их синтезом. Для Шеллинга Абсолют – это беспричинное основание, на котором человеческим суждением может быть выявлена относительность (различие и сходство). Также ему принадлежит высказывание «мышление – это не моё мышление, а бытие – не моё бытие, ибо всё принадлежит только Богу или целому», кратко характеризующее суть объективного идеализма. Идеи Шеллинга и Фихте продолжил Гегель, который занимался не столько переосмыслением предшественников, сколько систематизацией их философии с целью объяснить всё, что можно объяснить.

Гегель позаимствовал из восточной философии идею Абсолюта как единства мышления и бытия, субъекта и объекта, познающего и познаваемого, понятия и его содержания. Абсолютная идея, выражающая полноту всего сущего, является Мировой Душой, Высшим Разумом, Богом, Первопричиной и Абсолютным Духом. Этот вечный Абсолют не статичен, а проходит через три ступени развития: логику, природу и дух. Логика – это проявление Абсолюта в сфере мышления как чистого бытия, существующее ещё до природы, вне времени и пространства, безотносительно любого чувственно-опытного содержания. Природа – инобытие духа, результат его самоотрицания, самоотчуждения и самораскрытия в пространстве, мир – «осуществление божественного разума». В природе идея обогащается содержанием и возвращается к самой себе, в идеальное состояние. Человек является носителем абсолютной идеи, в нём Абсолютный дух приобретает сознание, характер, личность, индивидуальность. Мышление и поступки человека, взаимодействие и взаимоизменение человечества и природы есть самораскрытие Абсолюта во времени – история. В процессе самопознания Абсолют проходит стадии субъективного духа как сознания человека (антропология, феноменология, психология), объективного духа как сущности общества (право, мораль, нравственность) и Абсолютного духа как вечной истины (искусство, религия, философия). В конце концов он осознаёт себя как свой собственный объект познания, преисполняется и достигает апогея своего развития – «знающего себя разума, абсолютно всеобщего», а закономерный ход истории завершается освобождением человека от природы, в том числе его собственной.

Учитывая всё, что мы рассматривали ранее, возникает вопрос: а является ли Абсолютный дух Гегеля настоящим Абсолютом? Дело в том, что он развивает пантеистическую идею Спинозы о становлении как развитии и раскрытии Абсолюта во времени, переходе из бытия в ничто и обратно. Это противоречит схоластической концепции Бога как абсолютно независимого и самосущего, совершенного во всех отношениях и неизменного от вечности. Если мистический Абсолют вне всяких законов, непостижимый и невыразимый, то Абсолют Гегеля есть самопознающий дух, ограниченный собственной разумностью и логикой. Гегель рассматривает Абсолют как динамичную, развивающуюся реальность, критикуя Платона за игнорирование им деятельной стороны идей. Абсолютная идея Гегеля диалектична, то есть противоречива, и постоянно совершенствуется по схеме тезис-антитезис-синтез. Например, бытие – тезис, ничто – антитезис, становление – синтез. Это называется диалектическим законом отрицания отрицания, действующим наряду с законом единства и борьбы противоположностей и законом перехода количества в качество. Взаимодействие противоположностей диалектически порождает все необходимые понятия, но ни одно утверждение из триады тезис-антитезис-синтез не является истинным само по себе, поскольку истинно только целое как диалектический процесс. Каждая точка зрения или постулат содержат внутреннее противоречие тезиса и антитезиса, которое снимается синтезом, а синтез становится тезисом для следующего цикла.

Последователи Канта критиковали Гегеля за то, как легко он отделался от трансцендентной «вещи в себе», провозгласив Абсолют полностью имманентным. Кант утверждал, что «вещь в себе» существует, но недоступна познанию, поскольку мы имеем дело только с её феноменологическими проявлениями – «вещью для нас». Тогда на каком основании мы должны считать гегельянский Абсолют подлинной «вещью в себе», а не «вещью для нас»? Гегель отверг это различие, считая, что «вещь в себе» есть лишь абстракция, которая в диалектическом процессе становится «вещью для нас», хотя бытие в конечном итоге постижимо только как всеобъемлющее целое. Чтобы мыслящий субъект вообще мог познать свой объект (мир), должно существовать тождество мысли и бытия. Иначе субъект никогда не получил бы доступа к объекту, и у нас не было бы никакой уверенности в наших знаниях о мире. Поскольку мир неотделим от «я», это даёт нам полный доступ к миру – мир понятен разуму, потому что он и есть разум. Однако Гегель не удосужился обосновать свой панлогизм – почему логика абсолютно необходима, а не является продуктом человеческого ума, как считают кантианцы. К тому же он достаточно свободно интерпретировал законы аристотелевской логики, порой снимая их и отрицая диалектическими противоречиями.

Гегель считал, что создал систему, которая объясняет всё, и что вся философия после него будет заметками на полях его трудов. Но, как впоследствии показал Поппер, если теория объясняет всё, она не объясняет ничего. Под гегельянскую диалектику можно подогнать любое фактическое положение дел, что сводит на нет её предсказательную силу. Приписываемые Гегелю шутки о том, что его понял только один человек, и что если факты противоречат его теории – тем хуже для фактов, недалеки от истины. Из-за расплывчатых формулировок и преобладания риторики над аргументацией, в трудах Гегеля «торжественность и неясность нередко доходят до уровня настоящего обмана». Поэтому его последователи – как правые, так и левые гегельянцы – понимали его так, как им хотелось. Например, Маркс и Энгельс поставили диалектику Гегеля «с головы на ноги», чтобы «вскрыть под мистической оболочкой рациональное зерно». Разработанный ими диалектический материализм был всего лишь переосмыслением идеализма Гегеля с натурфилософских позиций, не менее догматичным и метафизическим. Энгельс попросту заменил Абсолютный дух таким же неопределённым понятием материи как самодвижущейся субстанции, и перевёл диалектику на язык механики, химии и биологии.

XX век показал во всей красе, к чему приводит плохая философия, основанная на принципе «что действительно, то разумно, и что разумно, то действительно». В своё время Гегель восхищался Наполеоном и королём Пруссии как высшими воплощениями Абсолютного духа, защищал абсолютную монархию, расизм и ксенофобию, и рассматривал государства как воплощения национальных духов, которые есть мысли и проекции Абсолютного духа. Войны между народами, по мнению Гегеля, вполне естественны и выражают напряжённое столкновение мыслей Абсолютного духа: «Всемирная история есть выражение божественного, абсолютного процесса духа в его высших образах, она есть выражение того ряда ступеней, благодаря которому он осуществляет свою истину, доходит до самосознания». Когда же у Абсолютного Духа исчезнут сомнения, он придёт к Абсолютной Идее Себя, а история закончится и настанет Царство Свободы. Одни понимали это царство как диктатуру пролетариата и коммунистический рай, другие – как нацистскую империю во главе с фюрером. Поэтому говорят, что именно Гегель взрастил Ленина, Сталина и Гитлера, которые в сумме убили 60 млн человек.

Несмотря на все потрясения XX века, Гегель оказался прав в том, что история ничему не учит, а лишь повторяется как фарс снова и снова. Абсолютный идеализм Гегеля до сих пор имеет много поклонников, начиная с кабинетных университетских философов и заканчивая продавцами курсов по саморазвитию. Можно даже увидеть параллели между самопознающим Абсолютным духом Гегеля, самопознающей Вселенной Сагана и самопознающими нью-эйджерами. Но, как и любая другая метафизика, философия Гегеля не объясняет, почему всё должно происходить так, как происходит в действительности, ведь мы можем помыслить, что всё происходит иначе, и доказать с помощью его же теории, что должно быть именно так. Но как тогда получить доступ к истинному неметафизическому Абсолюту, если всё, что мы в принципе можем помыслить, уже является продуктом нашего ума?

Спекулятивный материализм Квентина Мейясу

Как сказал мудрый Оби-Ван Кеноби, только ситхи всё возводят в Абсолют. Тогда нам следовало бы считать Гегеля владыкой ситхов, Маркса и Энгельса – его учениками, а всех опровергавших его философов – светлыми рыцарями джедаями. Но в начале 21 века, когда, казалось бы, зло было окончательно повержено, наступила полная демократия идей и плюрализм мнений, пришла беда, откуда не ждали – из Франции, родины постмодерна. На сцену вышел «божественный» Квентин Мейясу – изобретатель «странной аргументации, необходимо граничащей с софистикой», автор книги «После конечности», возродивший онтологию ситхов своим неметафизическим спекулятивным материализмом. Он нанёс удар в самое сердце ордена джедаев-постмодернистов, разорвав корреляционный круг субъективного сознания, в котором философы были заперты с лёгкой руки Беркли. Оказалось, что всё это время наши джедаи неявно абсолютизировали деабсолютизацию, и тем самым служили ситхам, сами того не подозревая. Так начался «тёмный поворот» в истории континентальной философии – возвращение Великого Внешнего, Абсолюта докритических мыслителей, которого мы были лишены со времён Канта.

О спекулятивном Абсолюте Квентина Мейясу мы уже записывали беседу с @SimulianSurrogatov в рамках подкаста «Философские разговоры о важном», но сейчас я хочу подробнее разобрать его аргументацию и дать определения ключевых терминов. Основной тезис спекулятивного материализма состоит в том, что «мышление при определённых условиях может получить доступ к реальности как таковой вне зависимости от любого субъективного акта», без отрицания того, что вы говорите или думаете, самим актом высказывания или мышления этого. «После конечности» стало возможным и законным мышление о мире, который может обойтись без мышления: «раскрытие способности мысли мыслить то, что существует, независимо от того, существует мысль или нет». Но, в отличие от наивного реализма докритической (докантовской) философии или догматического материализма марксистов, материализм Мейясу имеет «спекулятивное» обоснование.

«Материализм» означает не столько первичность бытия по отношению к сознанию, сколько доступ к реальности вне нашего мышления – «Великому Внешнему»: «…материалист абсолютизирует чистое несубъективное – чистую и простую смерть, без сознания и жизни, без какой-либо субъективности вообще, которая представлена ​​состоянием неорганической материи – то есть материи, предшествующей и независимой от всякого субъекта и всей жизни». Термином «спекуляция» Мейясу называет «…всякую претензию мышления на достижение абсолюта: вечной истины, независимой от психологической, исторической или языковой контингентности – независимой от нашего отношения к миру». Контингентность – это не необходимость, не невозможность и не случайность, а «возможность-вещи-быть-другой» или не быть вообще. Фактичность – это невозможность определения того, необходимо ли нечто или контингентно. Синоним фактичности – «безосновность», т.е. отсутствие основания у данного и его инвариантов. Существование вселенной в том виде, в каком мы её наблюдаем, фактично, так как у неё нет основания не быть иной. Мы сами тоже фактичны, ведь ничто не мешает нам помыслить мир, где нас нет. «Контингентность – это знание о возможности-быть-иной какой-либо вещи в этом мире, в то время как фактичность – лишь незнание о долженствовании-быть-так в корреляционной структуре».

Корреляционизм – ещё один важный для понимания спекулятивного материализма термин. По определению Мейясу, корреляционизм – это «идея, согласно которой мы имеем доступ только к корреляции между мышлением и бытием, и никогда ни к одному из терминов, рассматриваемых отдельно от другого». Речь идёт о критической философии Иммануила Канта, которая обнаружила непреодолимый разрыв между субъектом и объектом познания: мы не имеем доступа ни к мышлению, ни к бытию как таковым, а только к их корреляции. Перефразируя Декарта, Кант сказал бы «я мыслю, следовательно, моя мысль существует», а существует ли субъект и объект мысли, мы «не знаем и не узнаем». До Канта философы обсуждали независимую от мышления субстанцию, после него – только корреляцию между «я» и миром. Мейясу называет корреляционизм Канта «птолемеевской контрреволюцией», противопоставляя его коперниканской революции в науке. Корреляционизм деабсолютизирует все наши представления о реальности и провозглашает саму реальность непознаваемой «вещью в себе». Согласно Канту, любое знание о «вещи в себе» превращается в знание о «вещи для нас». Если мы что-то мыслим, это уже объект нашего мышления, а не бытия. Как же можно помыслить что-то независимое от мышления, используя само мышление?

По мнению Мейясу, «мы можем выйти из корреляционистского круга двумя путями: либо абсолютизируя корреляцию, либо абсолютизируя фактичность». В первом случае мы называем объективной реальностью нашу мысленную модель реальности, как это делают объективные идеалисты, диалектические материалисты, редуктивные физикалисты, религиозные догматики, модальные реалисты и прочие. Все они занимаются метафизикой, пытаясь отыскать причину, по которой дела обстоят так, а не иначе. Но принцип достаточного основания порождает лишь бесконечный регресс фактичностей, в котором первопричины попросту нет. Чтобы избежать бесконечного регресса, нужно постулировать абсолютную необходимость некоторой мыслимой сущности, которая способна быть основанием любой вещи, включая саму себя: математика и логика, законы природы, бесконечная субстанция, Абсолютный дух, материя, Бог и т.д. В итоге мы возвращаемся к догматизму, утверждающему, что именно этот бог, мир, закон или политический режим является необходимым, а другие – ошибочными и неправильными.

«Любая догматическая метафизика основана на вере в необходимость существования по крайней мере одного сущего, и вера такого рода легко порождает уверенность в том, что весь порядок бытия (поддерживаемый высшим Сущим/проистекающий из Него) действительно необходим»

Субъективистские теории, абсолютизирующие мышление или некоторые его характеристики (восприятие, желание, идея, логос, разум, воля, интуиция, ощущение, свобода, самость и т.д.), Мейясу называет «гиперфизикой», противопоставляя их традиционной метафизике, претендующей на знание абсолютной истины: «я называю гиперфизикой любую теорию, постулирующую реальность, отличную от той, которая исследуется наукой, как эвристическое объяснение якобы конечных компонентов нашего мира, который сам признаётся одним из случайных миров среди других, которые действительно возможны». Но такая гипотеза «…вдвойне бессмысленна: бессмысленна для науки, чья математизация природы не требует подобной субъективистской интерпретации мира; и бессмысленна для спекулятивной философии, для которой несубъективное реальное вполне мыслимо». Это даёт Мейясу право утверждать, что «…мы покончили с бесконечным повторением одного и того же субъективистского аргумента (что во всех вещах существует «субъект», или «воля», или «восприятие», поскольку мы не можем представить ничего вне субъективности), чтобы сделать мир намного богаче, чем это предполагают такие модели».

Если реалистический абсолют всегда попадает в ловушку корреляции (как с помощью мышления выйти за пределы мышления?), то корреляционистский абсолют (субъективно или объективно-идеалистический) неизбежно сталкивается с проблемой фактичности. Поскольку мы не можем знать, есть ли конечная первопричина и достаточное основание, приходится признать, что всё на свете фактично, включая саму корреляцию и мышление:

«…мы никогда не найдём основание для этих законов и причин, кроме иных необоснованных причин и законов: нет ни предельной причины, ни предельного закона, то есть причины или закона, содержащих в себе основание собственного существования. Но эта фактичность свойственна и мышлению. Картезианское cogito ясно показывает это: в нём существенна условная необходимость – если я мыслю, значит, я должен существовать. Это не абсолютная необходимость: не необходимо, чтобы я мыслил. Изнутри субъективной корреляции я принимаю собственную фактичность и, значит, фактичность мира, скоррелированного с моим субъективным доступом к нему. Я поступаю так, постигая отсутствие последнего основания, causa sui, способного обосновать моё существование»

Если корреляционист попытается деабсолютизировать фактичность, ему придётся расплатиться идеалистической абсолютизацией корреляции: возможность-не-быть становится немыслимой. Но даже солипсист не станет отрицать, что содержимое его субъективного опыта может быть другим. Иначе ему придётся отказаться от свободы воли и признать себя пассивным зрителем фильма, снятого не им самим, а совершенно автономным от него Высшим разумом. Корреляционист не может позволить себе такую вольность – он просто скажет, что не знает, почему дела обстоят именно так, а не иначе, и тем более неизвестно, что нас ждёт после смерти.

Корреляционизм предполагает возможное небытие всего сущего, включая саму корреляцию, и тем самым абсолютизирует её фактичность:

«Почему фактичность представляет собой неявный абсолют корреляционизма? Потому что последний должен признать, что мы способны мыслить наше возможное небытие, чтобы избежать субъективистского абсолюта, который объявляет его немыслимым. Но возможность того, что мы перестанем существовать, – эта возможность по определению независима от нашего мышления, поскольку она актуализирует наше небытие. Следовательно, мы можем мыслить наше возможное небытие, а значит, и нашу фактичность (как индивидуальную и как корреляционную структуру) только при условии способности мыслить абсолютную возможность нашего прекращения существования – возможность, которая независима от нашего мышления»

Нам не составит труда представить мир, каким он был, когда нас не было, и каким он будет, когда нас не будет. По крайней мере этот безжизненный мир можно описать математически. Коперниканская революция показала: «то, что математически мыслимо, абсолютно возможно», независимо от того, что мы о нём думаем. Но корреляционизм не может осмысленно обуждать доисторическое, которое явно предшествуют появлению человека и даже биологической жизни: геологические или космологические события, проходившие без свидетелей. Как мышление может помыслить то, что действительно может быть, когда мышления нет? Как возможно экспериментальное знание о мире, который предшествовал всякому эксперименту? Чтобы объяснить археископаемые (артефакты мира до сознания), мы должны признать, что реальность существует независимо от мышления, иначе придётся доказывать, что эти артефакты поддельные: «…философ-корреляционист вынужден сказать в этом случае, что мир до появления человека не может быть познан осмысленно, и в том виде, как мы его представляем, он в принципе не мог существовать. Мир всего лишь дан в эксперименте, проведенном сейчас, как существующий три миллиарда лет».

То есть честный корреляционист должен признать, что модели Большого взрыва, эволюции звёзд и галактик, формирования Солнечной системы и происхождения жизни на Земле – это бессмысленные утверждения о невозможных или немыслимых событиях, которые истинны в силу того, что являются результатом консенсуса научного сообщества, имеющего объективные причины в них верить. Поэтому Мейясу приходит к выводу, что «высказывание о доисторическом имеет смысл только при условии, что его буквальный смысл будет окончательным». Чтобы придать смысл доисторическому и науке как таковой, необходим доступ мышления к Абсолюту. Конечно, в качестве альтернативного объяснения археископаемых можно придумать теорию заговора вроде младоземельного креационизма, согласной которой мир был сотворён 6000 лет назад искусственно состаренным, или что он появился таковым в нашем сознании, или что все физические объекты обладают сознанием, или что до появления жизни у Вселенной был Бог-наблюдатель, и т.д. Но ни одно из этих объяснений нельзя логически обосновать, не возвращаясь к догматической метафизике.

«Галилео-коперниканская революция, таким образом, не имеет никакого иного смысла, кроме парадоксального разоблачения способности мышления мыслить то, что не зависит от существования мышления. Опустошение, заброшенность, внесённые современной наукой в представления человека о себе и о космосе, имеют следующую фундаментальную причину: мышление было осмыслено как контингентное внутри мира, стало возможно мышление о мире, который может обойтись без мышления, мире, сущностно независимом от факта его осмысления или неосмысления»

Как же сохранить смысл высказываний о доисторическом и оправдать способность науки математически познавать объективную реальность, не возвращаясь к догматизму? Для этого нужно отказаться от любого метафизического абсолюта, но найти в мышлении немного абсолютного – достаточно, чтобы противостоять релятивистам и фидеистам. Мейясу ставит цель – найти такую абсолютную необходимость, которая не предполагает абсолютно необходимого сущего, или помыслить абсолютную необходимость, не мысля ничего абсолютно необходимого.

«Мы должны открыть абсолют, который не будет никаким абсолютным сущим. Это как раз то, что мы получаем, абсолютизируя фактичность: мы не утверждаем, что необходимо, чтобы некое определённое сущее существовало, но что абсолютно необходимо, чтобы любое сущее могло не существовать. Тезис достаточно спекулятивный: мы мыслим абсолют, но не метафизический, мы не мыслим ничего (никакое сущее), что было бы абсолютным. Абсолют – это абсолютная невозможность необходимого сущего. Мы не согласимся больше ни с одной формулировкой принципа достаточного основания, согласно которому у каждой вещи есть необходимое основание быть таковой, а не иной – мы придерживаемся абсолютной истинности принципа неоснования. Ни у чего нет основания быть и оставаться таким, какое оно есть, всё должно иметь возможность не быть и/или быть иным без всякого основания»

Таким образом, Квентин Мейясу выбирает второй выход из корреляционного круга: «не корреляция, а фактичность корреляции составляет абсолют». То есть объективно реальным является не предмет мышления и содержимое сознания, а сама возможность какого-либо содержания без всякой на то причины. Мы можем представить реальность как нечто принципиально иное, даже если мы никогда не знаем такой реальности. Нужно всего лишь признать фактичность реальным свойством любой вещи и вообще целого мира – быть без достаточного основания, и поэтому иметь возможность без всякого основания стать действительно другим. Мейясу отказывается от принципа достаточного основания и вводит принцип фактуальности (неоснования, безосновности):

«…единственная вещь, которую мы не можем релятивизировать – сам оператор этих релятивизаций: саму контингентность. Таким образом, я пытаюсь показать, что только контингентность абсолютно необходима, ибо её нельзя релятивизировать в каком-либо фактичном контексте. И я называю это «принципом фактуальности»: лишь фактичность вещей не фактична, лишь контингентность необходима. Если фактичность указывает на предельную контингентность всякой реальности, то термин «фактуальность» указывает на фактичность самой фактичности (её абсолютную необходимость)»

Согласно принципу фактуальности, необходимое сущее невозможно, а контингентность сущего необходима. Иначе говоря, только контингентность не контингентна. Любая корреляция – случайный факт, а необходима только её фактичность, в абсолютном смысле являющаяся контингентностью. Мейясу не выводит принцип фактуальности дедуктивно, а доказывает от противного тем, что его можно оспорить, только предположив истинность того, что противоречит само себе: оспаривать принцип фактуальности означает предполагать его, оспаривать его абсолютность – то же самое, что её предполагать: «…я не могу мыслить неоснование (то есть равную и безразличную возможность всех вещей) только относительно мышления: потому что только мысля её как абсолют, я могу деабсолютизировать все догматические варианты»

В качестве примера Мейясу приводит спор философов о том, что нас ждёт после смерти. Христианский догматик говорит, что будет созерцать Бога в раю, атеист-догматик уверен, что после смерти мы прекращаем своё существование. Корреляционист-агностик отмечает, что они оба неправы, поскольку мы не можем мыслить то, что есть, когда нас нет – это находится за пределами нашего познания. Затем приходит субъективный идеалист и заявляет, что агностик тоже неправ, ведь у нас вообще нет причин верить во что-либо внешнее по отношению к нашему мышлению, и, если он не может представить себя несуществующим, значит он бессмертен. Агностик возразит тем, что все три сценария (два реалистических и один идеалистический) одинаково возможны и фактичны, т.е. кто-то из них может оказаться прав, но мы не знаем, кто именно. Наконец, приходит спекулятивный материалист и провозглашает саму эту фактичность абсолютной контингентностью: любой сценарий возможен объективно, а не в силу нашего незнания. Корреляционист в ответ назовёт этот абсолют таким же догматическим, как мнения верующего, атеиста или солипсиста, и поставит материалиста в один ряд с ними. Но тем самым корреляционист выделит своё мнение о непознаваемости абсолюта как единственно верное, вместо того, чтобы принять спекулятивный тезис о возможности реализации каждого сценария. Потому что абсолютная контингентность – «всё в равной степени возможно» – является таким абсолютом, который нельзя деабсолютизировать, не помыслив его снова как абсолют. Фактичность не мыслима как один из фактов этого мира:

«Я не вижу, таким образом, как я мог бы сомневаться в абсолютности фактичности, не приходя к ней же самой как к абсолюту. В тот момент, когда я соглашаюсь, что фактичность вещей (фактичность первого порядка) является фактом, я допускаю, что фактичность фактичности (фактичность второго порядка) мыслима как абсолют. Отсюда я попадаю в бесконечный регресс: если я говорю, что фактичность второго порядка, в свою очередь, является фактом, то этим я допускаю, что абсолют – это фактичность третьего порядка, и так далее»

Корреляционист опровергает тезис об абсолютной контингентности, как и тезис об абсолютной необходимости первичного Сущего, тем, что мы не можем знать, является ли она настоящим свойством «вещи в себе», или фактичностью «вещи для нас» (т.е. нашей неспособностью найти подлинную необходимую причину всех вещей). Но фактичность корреляции (которой опровергаются догматические идеализм и реализм) можно помыслить, только допустив абсолютность контингентности данного в целом. Корреляционизм не может одновременно деабсолютизировать оба своих принципа – саму корреляцию и её фактичность, – поскольку каждый раз ему необходимо абсолютизировать один, чтобы деабсолютизировать другой. Отрицание необходимости фактичности опровергает само себя, потому что сам акт мышления предполагает абсолютность фактичности, которую отрицают в содержании самого этого мышления.

«…мы знаем, что то, что есть, могло бы не быть; и что то, чего нет, могло бы быть. Вещи, люди, события, физические законы, сама корреляция: быть – значит быть определённым – быть тем или иным – и, следовательно, быть способным изменяться без какой бы то ни было причины, совершенно случайным образом, во Времени, способном уничтожить любую сущность, независимо от её способа бытия. То, что мы считали пределом мышления – фактичность – является абсолютным и мыслимым свойством того, что есть»

Корреляционист говорит, что «вещь в себе» может в действительности оказаться чем угодно, но мы не знаем, чем именно, а спекулятивный материалист скажет, что «вещь в себе» действительно может быть чем угодно, и мы это знаем. Незнание становится знанием, содержание которого кажется столь же неопределённым, как и совершенное незнание. Разница между фактичностью и контингентностью аналогична разнице между классическими вероятностями и квантовыми амплитудами, или между смешанным и чистым состоянием. В первом случае мы точно знаем, что бит находится в состоянии 0 или 1, но не знаем, в каком именно. Во втором случае мы точно знаем, что кубит находится в суперпозиции состояний 0 и 1, но не знаем и в принципе не можем узнать, в какое из них он перейдёт при измерении. То есть фактичность – это возможность по незнанию, контингентность – знание о реальной возможности. Но абсолютная контингентность радикальнее классической случайности или квантовой неопределённости, поскольку она предполагает принципиальную невозможность знать все возможные исходы события.

«Если мы можем представить себе фактичность корреляции, тогда мы можем мыслить это понятие в качестве абсолютного: абсолютное отсутствие основания для какой-либо реальности. Иными словами, действительная возможность для каждой сущности – будь то событие, вещь или закон – появляться или исчезать без всякого основания для бытия или небытия. Безосновность становится свойством абсолютного времени, способного уничтожать или творить любую конкретную сущность без какой-либо причины для её творения или уничтожения»

Если отрицать абсолютную контингентность, мы утверждаем, что есть хотя бы один абсолютно необходимый закон. Но тогда возникает вопрос: почему именно этот закон необходим, а не другой? Любая необходимость предполагает возможность её отрицания, иначе мы не можем мыслить её как необходимость. Если мы не можем указать причину, то необходимость оказывается фактичной. Если же причина есть, то она сама должна быть необходимой, что приводит к бесконечному регрессу. Следовательно, единственное, что действительно необходимо – это то, что всё контингентно.

«Контингентность, и только она, абсолютно необходима: фактичность, и только фактичность, является не фактичной, а вечной. Это не ещё один факт мира. И это основано на конкретном аргументе: я не могу быть скептичным по отношению к оператору всякого скептицизма»

Спекулятивный материализм не метафизичен, потому что не претендует на то, чтобы говорить о нашем или любом другом мире, а вместо этого провозглашает «абсолютную необходимость без абсолютно необходимой сущности»:

«…не-метафизический абсолют является абсолютом, учреждающим ложность принципа достаточного основания. Другими словами, проект не-метафизической спекуляции мог бы заключаться в следующей установке: наша невозможность доказать, что вещи должны складываться так, а не иначе, не помечает нашего неведения относительной истинной причины всех вещей, но выступает маркером нашего доступа к знанию о реальном отсутствии такой причины. Я утверждаю, что радикальная контингентность всех вещей, их безосновность, не свидетельствует о неспособности мышления к достижению предельной истины, но, напротив, выступает истиной, стоящей за всеми вещами. Когда мы наталкиваемся на безосновность всех вещей, мы упираемся не в предел нашего знания, но в его абсолютность: вечное свойство самих вещей состоит в беспричинном становлении другими, нежели они суть»

Абсолютная контингентность гиперхаоса

Критикуя рациональность Просвещения, Квентин Мейясу повторяет тезисы христианских апологетов, которые приравнивают веру в постоянство физических законов к вере в Бога: «…вера в необходимость законов – это обязательно вера в Бога, потому что вы верите в то, что нельзя доказать, вы верите в порядок, который гарантирует законы. На самом деле, вы можете больше не верить в Бога, но вы верите в божественную прочность законов». Вместо этого Мейясу предлагает принять контингентность законов как единственное нерелигиозное первоначало, и удивляться тому, что они не меняются постоянно:

«Именно утверждение постоянства законов нуждается в трансцендентном объяснении, а вовсе не утверждение их возможного коллапса. Устраните божественную трансцендентность, и более ничто не будет гарантировать законы природы: ничто не будет оберегать их от исчезновения или же от появления внутри них других законов, поскольку ничего более не оправдывает чрезмерные привилегии этого постоянства в отношении к любому событию, имеющему место в мире. Эти законы, как и все вещи, должны быть подчинены становлению»

Тем самым Мейясу снимает юмовскую проблему индукции: «как доказать, что законы природы, до настоящего момента подтверждаемые посредством опыта, будут всё ещё действовать в будущем?». Карл Поппер решил эту проблему тем, что нужно не доказывать, а искать возможность опровержения теории. Наши современные научные теории заведомо ошибочны, а помыслить лучшие модели нельзя, пока они не появятся: «мы не можем предсказать, какими будут будущие теории космологии или учения о доисторическом, – прошлое, как говорится, непредсказуемо». Но так мы закрываем себе доступ к объективной реальности, обрекая науку на вечную замену более ошибочных теорий менее ошибочными. Мейясу предлагает другое:

«Вместо того, чтобы говорить, что при разрешении подобной проблемы разум встречает свои границы, мы выдвинем утверждение, что в рамках этой проблемы разум выражает свою способность a priori обнаруживать истину о мире, а точнее: обнаруживать, что законы природы правда могут меняться. Если этот тезис окажется доказуемым, то в таком случае статус разума в целом окажется модифицированным: разум снова окажется априорным и достоверным [способом] доступа к бытию»

Отсутствие достаточного основания – не предел, с которым сталкивается мышление в поисках объяснений, а необходимое онтологическое свойство всего сущего: возможность без всякого основания стать действительно другим. Это касается не только конкретных вещей, но и абстрактных физических законов:

«Всё что угодно может вполне реально обрушиться – и деревья, и звезды, и физические, и логические законы. Но не в силу некоторого вышестоящего закона, обрекающего любую вещь на исчезновение, но наоборот – в силу отсутствия такого вышестоящего закона, который способен был бы предотвратить исчезновение чего бы то ни было»

Абсолютную контингентность Мейясу называет Гиперхаосом:

«…идея о не-метафизической спекуляции могла бы состоять в тезисе, согласно которому безосновность вещей являет бытие в качестве бытия, и это последнее заключено в хаосе, не подчинённому какому-либо основанию, бесконечному хаосу, способному беспричинно провоцировать возникновение мира и уничтожать его, разрушать действующие законы природы и провоцировать возникновение других. В этой перспективе явная стабильность законов природы становится лишь видимостью необходимости, которая может стремительно коллапсировать в любое мгновение. Феноменальное постоянство мира есть лишь просвет в урагане без начала и конца – «урагане», который я называю Гиперхаос: бесконечный хаос, обитающий в лоне явной безосновности всего сущего».

Мейясу понимает становление как появление законов без закона появления законов. Речь не идёт о гипотезах переменной скорости света или изменения других физических констант со временем, поскольку они подчиняются некому метазакону. У Мейясу законы физики могут измениться просто так, без всяких на то оснований:

«…материализм странен тем, что он не абсолютизирует никакую определенную материальную реальность: частицы, силы, волны, пространственно-временные континуумы, волны вероятности и т.д. Эти так называемые «материальные» (или, по крайней мере, «физические») реальности контингентны, как и законы, которые ими управляют. То, что я называю «гиперхаосом», может уничтожить их без причины и основания, если всё действительно лишено необходимости»

Абсолютная контингентность – это не случайность, которая всегда подчиняется некоторому вероятностному закону и случается как одна из заготовленных возможностей. Множество возможных случаев само не детерминировано и подчиняется становлению. Разницу между контингентностью и случайностью Мейясу объясняет так: «…случайность – это непредвиденное вмешательство некоего случая, принадлежащего Вселенной детерминированной случаев, будь она конечная или же нет; контингентность – это появление случайной Вселенной, которая не принадлежит никакой Вселенной cлучайных Вселенных». Случайность можно сравнить с выпадением одного из шести чисел кубика для игры в кости, а контингентность – это когда число сторон кубика неопределённо. Случайное событие, даже самое невероятное, предусмотрено правилами игры, а контингентность – это когда игра прекращается и начинаются серьёзные вещи.

«Мы оказываемся перед идеей, в соответствии с которой мир не является возникновением событий в рамках законов, которые сами по себе не подлежат становлению; он является беззаконным становлением событийных законов: становление не подчинено постоянству возможных случаев становления, потому что оно является становлением, не принадлежащим постоянству Вселенной возможных случаев»

Кроме того, по мнению Мейясу, жизнь и разум не были детерминированы законами физики и начальными условиями Большого взрыва, и даже не входили в сферу вероятных путей развития материи, т.е. не были возможными случаями законов физики. Он рассматривает появление материи, жизни и разума как три подтверждённых примера подлинного возникновения из ничего.

«Вместо того чтобы смеяться или улыбаться над вопросами типа «Откуда мы пришли?», «Почему мы существуем?», нам следует задуматься над замечательным фактом, что ответы «Из ничего. Для ничего» действительно являются ответами, тем самым осознавая, что это действительно были вопросы – и, к тому же, отличные вопросы. Тайны больше нет, не потому что больше нет проблемы, а потому что больше нет причины»

Мейясу утверждает, что возникновение из ничего рационально в рамках теории множеств, которая допускает безграничную лестницу бесконечностей, немыслимых как целое множество. Канторовская лестница бесконечностей исключает существование не только множества всех множеств, но и тотального Целого как Вселенной всех возможных миров (мультивселенной): «количественно измеримая совокупность мыслимого немыслима». Возможности, на которые способен хаос, не могут быть измерены никаким числом, ни конечным, ни бесконечным – это «сверхнеобъятность хаотического виртуального мира, которая обеспечивает безупречную стабильность видимого мира».

Критикуя антропный принцип, Мейясу ставит разумный вопрос: почему мы ограничиваем множество вселенных линейными вариациями констант и начальных условий нашей вселенной? Если другие миры существуют, они не обязаны подчиняться законам физики нашего мира. Следовательно, у них могут быть не только любые значения констант, но и любое количество качественно разнообразных констант, а вместе с ними и законов физики. Как мы вообще можем определить кардинал множества возможных миров? И как мы можем обоснованно знать, сколько существует возможных миров?

«Пускай имеется бесконечная вероятная Вселенная: эта бесконечность всегда качественно определена (например, бесконечность действительных чисел). Существуют и другие возможные Вселенные, чья мощность была бы бесконечной, но отличной от бесконечности R (множества действительных чисел): почему и по какому праву можно отождествлять возможные случаи мира (речь о том, что возможно в нём) с одной определённой бесконечностью в ущерб всем остальным?»

Отсюда Мейясу приходит к следующему выводу:

«По моему мнению, всё, что угодно может произойти – любой мир может сменить любой другой. Теперь единственное, что должно интересовать философа-спекулянта, это не то, что является контингентным, а то, что необходимо»

Но как этот Гиперхаос, в котором нет ничего невозможного, может заменить картезианского Бога в качестве гаранта абсолютности научного дискурса, если он гарантирует не порядок, а скорее возможное разрушение любого порядка?

Материалистическое онтологическое доказательство

На самом деле абсолютную контингентность нельзя сводить к принципу «есть только одно правило – никаких правил» или к цитате Джонатана Свифта «В мире нет ничего постоянного, кроме самих перемен». Она накладывает вполне определённые ограничения, какой должна быть сущность, чтобы оставаться контингентной:

«…чтобы быть контингентным, сущее, как некая вещь, в действительности не может быть чем угодно. Таким образом, безосновность работает на определённых условиях. Сказать, что сущее, чтобы быть сущим, должно быть лишено основания, ещё не означает, что оно может быть чем угодно: если сущее должно быть контингентным, оно также должно выполнять определённое число условий».

Значит, вместо поиска достаточного основания спекулятивная философия должна искать условия контингентности. Мейясу ставит целью «породить и взрастить логос контингентности» – спекулятивную рациональность, освобождённую от принципа достаточного основания. Рациональный дискурс о неосновании возможен, если он устанавливает ограничения, которым сущее должно соответствовать, чтобы иметь возможность-не-быть и возможность-быть-другим. Потому что даже абсолютный гиперхаос подчиняется принуждению, происходящему из самой его природы – необходимости оставаться гиперхаосом. Для этого не должно существовать ничего, что могло бы ему сопротивляться: всё сущее должно всегда оставаться контингентным и никогда не быть необходимым. Таким образом, принцип безосновности сводится к двум онтологическим высказываниям:

1. Необходимое сущее невозможно;
2. Контингентность сущего необходима.

Из них выводятся два постулата, принятые Кантом на веру:

1. Вещь в себе непротиворечива;
2. Вещь в себе есть.

Более того, из абсолютной контингентности можно вывести законы формальной логики Аристотеля. Как вы помните, базовыми законами логики являются аристотелевские принципы тождества, непротиворечивости и исключённого третьего, а также введённый Лейбницем принцип достаточного основания (если нечто существует, на то должна быть причина). С точки зрения Мейясу, всякая метафизика строится в первую очередь на принципе достаточного основания, во вторую очередь на законе тождества и в третью очередь на законе непротиворечия. Так, Гегель абсолютизировал принцип достаточного основания, обесценив принцип непротиворечивости и отказавшись от принципа исключённого третьего. Мейясу делает наоборот: он заявляет, что «принцип достаточного основания абсолютно ложен, принцип непротиворечия абсолютно истинен». Более того, он отрицает закон тождества вещей во времени и выводит тождество вещи самой себе из контингентности: чтобы вещь могла быть другой в будущем или в прошлом, ей необходимо быть собой в настоящем.

Непротиворечивость сущего также прямо следует из контингентности, поскольку можно «…онтологически обосновать принцип непротиворечия: сущее не может быть противоречивым, потому что в таком случае оно не могло бы быть иным, т.е. было бы не контингентным, а необходимым. Гиперхаос может произвести что угодно, кроме противоречия, ведь в таком случае появилось бы абсолютно необходимое сущее, которое нельзя модифицировать». Действительно, противоречивое сущее не может перейти в небытие: оно продолжит быть даже в своём небытии, поскольку это будет соответствовать его парадоксальной сущности. Так как мы предполагаем, что такое сущее существует, было бы невозможно, чтобы оно прекратило существовать: оно включало бы в своё бытие факт своего несуществования и было бы совершенно вечным. «Будучи противоречивым, оно всегда-уже является тем, чем не является. Сама идея определённости – быть таким-то или таким-то, быть этим, а не тем – схлопывается от введения в бытие противоречивого сущего». Таким образом, Мейясу отвергает возможность непоследовательного, противоречивого бытия не потому, что оно нелогично, а потому, что оно было бы абсолютно необходимо – единственное, что абсолютно запрещено для любой реальности вообще. «Противоречивое сущее абсолютно невозможно, потому что, если бы некоторое сущее было противоречивым, оно было бы необходимым. Необходимое сущее абсолютно невозможно, поэтому невозможно и противоречие».

Наконец, мы добрались до самого главного – сформулированного Квентином Мейясу «материалистического онтологического доказательства» того, что должно существовать нечто, а не ничто: если контингентность вечна, то на протяжении всей вечности должны существовать случайные сущности, а не ничто. «Говорить, что контингентность необходима, значит говорить и то, что все вещи должны быть контингентными, и то, что контингентные вещи должны быть». Ибо контингентность – это всегда свойство определённых сущностей: «необходимо, что есть нечто, а не ничто, потому что необходимо должно быть нечто контингентное. Необходимость контингентности требует необходимого существования контингентного сущего». Всё это похоже на бессмысленную игру слов, но, если как следует вдуматься, возразить практически нечего. Ничто не контингентно, поэтому не может существовать. Если мы отрицаем возможность возникновения из ничего, мы тем самым отрицаем и его контингентность как способность перейти в нечто. Кроме того, как мы выяснили ранее, ничто ещё и противоречиво, что делает его необходимым сущим и тем самым вдвойне нарушает принцип фактуальности. Следовательно, ответ Мейясу на вопрос «почему существует нечто, а не ничто?» одновременно нецесситарный (ничто невозможно) и фактуальный (нечто фактично).

Вывод

Итак, в этой статье мы по очереди рассмотрели все научные, религиозные и философские ответы на вопрос «почему существует нечто, а не ничто?», остановившись на спекулятивном материализме Квентина Мейясу. Вы можете сами выбрать тот ответ, который вам больше нравится, а моя позиция на этот счёт требует отдельного лонгрида, где я проведу пошаговую деконструкцию тезисов Мейясу и предложу переосмыслить контингентность с помощью реляционной семантики Крипке. А пока мы можем подвести промежуточный итог, выразив принцип фактуальности рекурсивной формулой «нет ничего абсолютного, кроме того, что нет ничего абсолютного» или «нет ничего абсолютного, кроме этого утверждения». Если мы допускаем, что и это утверждение не абсолютно, мы вынуждены абсолютизировать утверждение о его деабсолютизации, и так до бесконечности. Поскольку его отрицание ведёт либо к противоречию, либо к бесконечному регрессу, нам не остаётся ничего, кроме как согласиться с ним.

Так Мейясу своим спекулятивным жестом продемонстрировал непоследовательность корреляционизма и узаконил все претензии науки, философии и религии на доступ к объективной реальности. Субъективный идеализм, солипсизм, феноменология, инструментализм, позитивизм, постструктурализм и другие антиреалистические философии больше не могут отрицать объективную реальность, не отрицая самих себя. Но не слишком ли большой ценой мы получили доступ к Абсолюту, отказавшись от принципа достаточного основания? Неужели мир действительно настолько хаотичен, что может в любой момент стать совершенно иным? Предлагаю подумать над этим на досуге, пока я буду готовить следующую статью. Будем надеяться, что законы физики в ближайшее время не изменятся, и мы с вами ещё увидимся. Хотя ни в чём нельзя быть уверенным на 100%.