Чтение на выходные: «Отмененный проект» Майкла Льюиса

Сегодня в рубрике книга о двух психологах, перевернувших представление о том, как люди принимают решения. И главное в ней — не открытия, а дружба, конкуренция и то, как слава может разрушить даже самое продуктивное партнёрство. А ещё эта книга про сомнения и немного про карманы. Но обо всём по порядку.

Канеман и Тверски — психологи, чьи идеи о том, почему люди ошибаются и принимают иррациональные решения, проникли откуда-то из академических журналов в экономику, медицину, спорт и политику. Их называют «Леннон и Маккартни психологии»: за 15 лет они перевернули представление о том, как работает человеческий мозг. Один из них впоследствии получил Нобелевку.

Книгу написал финансовый журналист Майкл Льюис. Среди других его работ — «Покер лжецов», «Moneyball. Как математика изменила самую популярную спортивную лигу в мире», «Игра на понижение», и все они — о том, как отдельные люди замечают то, чего не видят остальные: на фондовом рынке, в бейсболе, в ипотечных кредитах.

Льюис не собирался писать о психологах. Но их идеи были везде, где он искал: в финансах, в спорте, в том, как люди ошибаются. Ему стало интересно, кто за этим стоит. «Когда мы сталкиваемся с неопределенностью — в сфере инвестиций, людей или чего-нибудь еще, — как мы приходим к решениям? Как влияют на этот процесс объективные данные: счет матча, отчет о доходах, результаты испытаний, показатели медицинских осмотров, тесты на скорость? Как работает ум человека (даже если этот человек — отличный специалист), когда приводит его к явным просчетам? Просчетам, которые используют к своей выгоде другие люди, те, кто проигнорировал экспертов и сделал упор на данные? И как два израильских психолога смогли так много рассказать об этих вопросах, словно предполагая, что десятилетия спустя будет написана книга об американском бейсболе? Что заставило их сесть и попытаться выяснить, как работает сознание человека, когда он хочет оценить игрока в бейсбол, успешность инвестиций или кандидата в президенты? И как так получилось, что психолог получил Нобелевскую премию по экономике? Отвечая на эти вопросы, я нашел для вас совсем другую историю. Вот она», — интригует он в предисловии.

Дэниел Канеман и Амос Тверски — два человека, которые были полной противоположностью друг друга.

Канеман сомневался во всём. Даже в собственной памяти. «Он читал целые семестры лекций из головы, без единой заметки. Его студентам казалось, что он знает наизусть все учебники. Но когда его спрашивали о каком-то событии в прошлом, он отвечал, что не доверяет своей памяти. И вам не советует», — пишет Льюис. Один из его студентов говорил: «В нём вообще сильны сомнения. И это очень полезно. Потому что это заставляло его идти всё дальше и дальше».

Тверски был другим. Он вернулся в Израиль после пяти лет в Америке — доцент, собственный кабинет, спартанский порядок на столе, светло-голубой костюм. Друзья были в шоке: «Так не одеваются, — сказал Авишай Маргалит. — Галстук — символ буржуазии. Я помню, как первый раз увидел своего отца в костюме и галстуке, — всё равно что встретил его со шлюхой». Но Амос не изменился. Он оставался центром каждой вечеринки, самым свободным и интересным человеком. А костюм он выбрал исключительно по количеству и размеру карманов. Стоит задуматься, достаточно ли оценено это изобретение человечества — карманы. При этом Амос был лишён музыкального слуха, но с удовольствием пел еврейские народные песни. 

Канеман и Тверски встретились весной 1969 года на семинаре в Еврейском университете. К тому моменту они работали в параллельных вселенных: один изучал зрачки людей и внимание, другой строил математические модели мышления. Дэнни пригласил Амоса выступить. Тот рассказывал про эксперименты, которые проводили в Мичиганском университете, — как люди достают фишки из портфеля и пытаются угадать, каких фишек больше. Тогда многие психологи считали, что люди ведут себя как «консервативные байесианцы» — то есть ошибаются, но всё же рассуждают в правильном направлении.

Дэнни слушал и чувствовал, что в этой картине чего-то принципиально не хватает. После семинара он подошёл к Амосу и сказал прямо: «Блестящее выступление, но я не верю ни одному твоему слову. Не может быть, чтобы суждение не соединялось с восприятием. Мышление — это не отдельный акт».

Амос, который редко проигрывал споры и ещё реже менял мнение, был настолько поражён возражениями Дэнни, что впервые всерьёз усомнился в теориях, которых придерживался много лет. «Он пришёл ко мне по-настоящему взволнованный, — вспоминал их общий друг Авишай Маргалит. — Заявил, что я не поверю в то, что с ним случилось».

Они начали работать вместе. И очень быстро стали неразлучны. Когда оба бодрствовали, их обычно видели вместе. Дэнни был жаворонком, Амос — совой. Но они запирались в конференц-зале, и тогда из-за двери слышалось, как они кричат друг на друга — или смеются. «Помню, как я опасно балансирую на задних ножках стула и смеюсь так сильно, что едва не падаю», — вспоминал Дэнни. Рядом с Амосом Дэнни впервые чувствовал себя свободно и весело — такого лёгкого смеха у него не было ни с кем другим. Амос, в свою очередь, рядом с Дэнни словно терял свою привычную колкость — по крайней мере, когда дело касалось Дэнни.

Их партнёрство поглощало их целиком. «Наше сотрудничество оказывало большое давление на мой брак», — признавал Дэнни. Амос тоже платил свою цену. Его жена Барбара, американка из Среднего Запада, переехала с ним в Израиль, где жизнь была «материально бедной, но богатой с точки зрения общности и стойкости». Она писала домой в Мичиган: «Я никогда не видела страну, которая была бы так озабочена тем, чтобы держать своих чиновников в курсе новых академических разработок». Когда началась Шестидневная война, Амоса призвали в армию, и Барбара осталась одна с детьми в стране, которую могли захватить за несколько часов. Позже, во время войны Судного дня, она работала над управлением стрессом в условиях хаоса — помогала людям справляться с паникой и тревогой в условиях реальной военной угрозы.

Их тандем деформировал близкие отношения с другими людьми. Гарвардский психиатр Майлз Шор, изучавший успешные научные и творческие пары, заметил: «Они были без ума друг от друга. Хотя отнюдь не были без ума по отношению к другим людям. Редакторов, к примеру, они ненавидели». Как и у других плодотворных дуэтов, их связь была эксклюзивным частным клубом для двоих, куда никого не пускали.

В совместной работе Канеман и Тверски потеряли всякое представление о своих индивидуальных вкладах. «Вы спрашиваете, кто что сделал? — говорил Дэнни. — Мы не знаем, и это прекрасно — не знать». Они понимали, насколько нужны друг другу. «Есть гении, которые работают самостоятельно. Я не гений. И Тверски не гений. Вместе мы исключительные». Но самой болезненной темой в их отношениях было признание заслуг. Дэнни чувствовал себя в тени, хотя, по его мнению, это не отражало реального распределения вклада. Он признавался, что это создаёт напряжение и вызывает зависть, с которой ему трудно справляться. Амос, в свою очередь, считал, что внешний мир сам решает, чей вклад важнее, и что творческие союзы по природе своей нестабильны и несбалансированны.

Когда Американская психологическая ассоциация наградила их обоих, Канеман признался: «Я жил в страхе, что он может получить её в одиночку. Это было бы катастрофой». Награда ненадолго сгладила напряжение. Но годы спустя, переслушав запись их разговора с тем самым психиатром из исследования, он сказал: «Совершенно очевидно, что нашим отношениям конец». К тому моменту они уже жили в разных странах. Партнёрство, которое когда-то казалось вечным, закончилось.

Об открытиях Канемана и Тверски в книге рассказано вскользь: какие-то фишки, портфели, врачи, которые ошибаются, алгоритмы, которые работают лучше экспертов. Всё это разбросано и не собрано в систему. Если вам нужна теория — есть «Думай медленно… решай быстро» самого Канемана. Там всё разложено по полкам. В «Отменённом проекте» — другое. Вместо теории — две жизни. Два человека, которые не должны были сработаться, но сработались и показали пример того, как гениальность может существовать только в паре — и как она рушится, когда внешний мир начинает делить её на двоих.

В 1996 году Тверски умер от рака. В 2002 году Канеман получил Нобелевскую премию — один. Он всегда говорил, что они должны были получить её вместе.

Возможно, это не лучшая книга Льюиса. Если вы ждёте подробного рассказа о когнитивных искажениях, она может разочаровать. Но как история о дружбе, таланте, сомнениях и цене большого сотрудничества — это одна из самых человеческих его работ.