В ушах свистел ветер. Обычное дело. Здесь, наверху, ветра бывали такими злыми, что порой ему казалось: он не идёт по хрустящему, шипящему под ногами курумнику, а плывёт — против густого, тугого потока. А иногда гул нарастал до того предела, за которым слух сдавался, переставал его различать. И тогда он вдру
г замечал, как парадоксально тихо вокруг. Тихо — и вместе с тем почему-то звонко.
Он сидел на плоском валуне, склонившись над письмом. Сухие пальцы придерживали желтоватые листки разлинованной бумаги — ветер дёргал их, норовил вырвать. Читал медленно, по второму разу. Наконец дочитал, стиснул зубы и, глухо зарычав, разорвал листы. Они даже не успели упасть на камни — ветер тут же подхватил их, закрутил и унёс вдаль.
— Вот же сука!
Он резко вскочил, одёрнул куртку, привычно тронул ремень автомата и пошёл широким злым шагом к ветхому домику поодаль.
Пока шёл — остывал, размышлял. Так-то, если подумать, ничего криминального. Ну написала, что хочет в город. Учиться в техникуме. Не преступление же. Наверное.
Только вот неделю назад сон был. Будто письмо от неё: нашла, дескать, кого-то получше. Проснулся в холодном поту. Плеснул полстакана, чтоб отпустило. Не по уставу, конечно. Да кто ж ему здесь устав читать будет.
Наутро посидел, подумал: да нахрена она такая нужна? Тоже мне, краля выискалась. Вот отслужит — да за ним дамы строем ходить будут.
А к вечеру накатило. Как — сам не понял. Очнулся уже с автоматом. Ствол под подбородком, палец на спуске.
Тут бзынькнул полевой телефон. Отложил автомат, снял трубку. Командир! Поздравляет: наградили, дескать, за тот бой, полгода назад. Потом добавил:
— Ну ты и сорванец. Больше так не рискуй. Если что — сразу подмогу проси. Удумал же — один против целой группы.
Отпустило. Даже как-то легко стало. Хотя и засела с тех пор подлая мыслишка: сны-то неспроста. А сегодня вот — письмо.
Он дошёл до сторожки и толкнул дверь. Скрипнула петля. Сердце гулко колотилось, вдохнуть — и то с трудом. Давление, решил он. Здесь, в горах, такое случалось.
Взгляд скользнул по сучковатым, неровным полкам: крупы, банки тушёнки, серые папки с трафаретными кодовыми сокращениями — «бе-эр-дэ три», «эм-ка-бэ один ноль». И остановился на кровати, заправленной по уставу.
Воздуха в сторожке стало совсем мало.
Он должен её увидеть. Прямо сейчас. Неважно, какой ценой. Рапорт на увольнительную? За медаль, может, и дали бы — да когда его там согласуют.
Он рывком выдернул вещмешок из-под стола, развязал. Внутрь с глухим стуком полетели банки тушёнки, миска, ложка. Следом — тугая брезентовая плащ-палатка: неизвестно, где спать придётся. Снял автомат и бережно положил поверх вещмешка.
Вниз, до села. Там автобус. До райцентра — и поезд. Полтора дня — и дома. Командировочного предписания нет, на патруль бы не нарваться. Или попуткой? Да кто ж здесь подвозить будет. «Ладно, прорвёмся», — пробормотал он.
И вновь накатило то, почти забытое: как несколько лет назад он спустил все деньги до копейки на кольцо для неё — настоящее, золотое. Не знал, что завтра будет есть, а решился и купил. И как полгода назад, захлёбываясь смесью страха и азарта, выпускал очереди в густую темень ночи — из того самого автомата, что лежал сейчас поверх вещмешка.
Сердце колотилось. Два дня туда, два обратно. Можно успеть. Провод обрезать — спишут на ветер. Три месяца назад, после бури, связи не было неделю — и ни одна собака не поинтересовалась, жив ли он ещё. Хорошо хоть пару раз удалось подстрелить птицу. И командир тогда даже не орал, как обычно, за патроны, спущенные на охоте, а оправдывался: знали, дескать, помнили, вертолёт даже выслать хотели. Он вспомнил ту жгучую обиду: да кому он вообще тут нужен? Кроме неё. А теперь, наверное, и ей не нужен.
Он бросил взгляд на автомат. Может, оставить в сейфе? Тогда, если что, — самоволка. Всё-таки медаль есть. Уже не дезертир.
Он выдохнул. Нет. Автомат ему нужен.
Он быстро закончил сборы, вынес вещмешок на улицу, взял кусачки и зашёл за угол сторожки — туда, где в стену втыкался чёрный кабель, свисавший с накренившегося, потрескавшегося столба. Примерился, приложил.
И почему-то, перед тем как надавить, вспомнил комиссию в военкомате. По здоровью вердикт был отличный, оставалась мелочь — пройти миловидную девушку-психолога лет двадцати. А она мявкнула: «Не годен».
Он тогда просто посмотрел ей в глаза. С неимоверной волной ярости, захлестнувшей его, он справился — но что-то, видно, через зрачки выплеснулось. И она дёрнулась. На самую малость, на толику секунды — но он увидел в её глазах настоящий, животный страх.
Она позвала военкома. За клокочущим шумом в ушах он не слышал, о чём они говорили, — разобрал только: «Да он же типичный пограничник!» Ну да. Он и сам всегда чувствовал: граница — это его. Военком похлопал его по плечу, потускневшая девушка что-то чиркнула в тесте, и уже через пару недель армейский пазик, ухая и подпрыгивая, тянул его по пыльной горной дороге — куда-то вверх.
Он отошёл от сторожки. Оглядел горы. Их простор всегда наводил на него тягучий, тревожный страх, а сейчас страх густел, как терпкое вино, — с каждым глотком гуще и гуще. И вдруг — исчезло всё. Не стало ни гор, ни ветра, гуляющего по долине, ни колючих пиков, ни валунов, из-за которых в любой миг мог появиться кто-то.
Не стало и его.
Он не знал, сколько прошло времени. Он снова стоял у сторожки, чувства возвращались медленно, по одному. Он посмотрел вниз, развязал вещмешок. Из него дулом вверх торчал автомат. Взял в руки. Металл был холодный. От ствольной коробки едва заметно тянуло гарью. Или показалось. С охоты, наверное, неделю назад. Точно — с охоты.
Он открыл старый кожаный кошелёк, достал обрезок полароида. Рыжая, красивая. Прислушался к себе — пусто. Порвал. Услужливый ветер подхватил обрывки и утащил куда-то.
Привычно скрипнула дверь. Из зеркала на него смотрело усталое, осунувшееся лицо. И он понял: всё. Он растворился в этих горах и больше никогда не уедет. Никакого дембеля не будет. Да и ехать, наверное, уже не к кому.
Он — пограничник.
Большое спасибо @CuriosusErectus за вдохновившую на написание рассказа статью.
Автор: scientificus-emigrans
