Вдохновившись опытом Сбера, заставившего ГигаЧат ходить Гоголем, мы в «Товариществе Виноградова» и магазине «Книжный.РФ» решили лукаво не мудрствовать, а воспользоваться складывающимся вокруг продолжения хайпом. Команду экспертов собирать не стали — всё же на дворе двадцать первый век, и переживший ковид мир умеет обходиться малым. И малое, надо сказать, есть чудо. Загружать в машину два миллиарда русских слов и британский путеводитель по русской истории не стали тоже — задачу для искусственного разума, названного нами Клавдием (полное имя: Claude Opus 5.5), сформулировали максимально просто:
Представь, что ты искусственный интеллект, которому поручено написать второй том «Мёртвых душ» — не восстановить то, что сожжено, а написать новую книгу. как продолжение первого тома. Забери Чичикова там, где его оставляет автор, и отправь на юг России, к новым приключениям. Опиши новый город, составь описания героев и общую логику произведения, предложи поглавный план с краткими описаниями, именами и ключевыми мыслями. На книгу, написанную ГигаЧатом, не смотри. В результирующем документе пиши, как писал бы поздний Гоголь.
Всё! Все первоисточники из открытого доступа, никаких исследовательских отделов, программистов, филологов, гоголеведов и продакт-менеджеров. Один толстый издатель, две ассистентки и скучающий редактор, потому что за машиной редачить — только портить. Генерация заняла примерно десять минут и обошлась примерно в 460 рублей, то есть в стоимость средней книжки. Нейросеть работала на максимуме своих возможностей и по её собственному мнению вполне могла обойтись десятой частью бюджета.
Просить Клавдия создать весь роман не стали, пока ограничились планом-наброском. Его вполне достаточно, чтобы увидеть, насколько элегантно машина справилась с задачей. Это не Гоголь, конечно. Но это интересно читать, оно логично вытекает из первого тома, лежит в рамке русской истории, в том числе и современной (и это без Кэмбриджа!). Кроме того, ИИ сам установил замысел Гоголя и вместо нейрослопа «адской» части сам спроектировал для Чичикова чистилище.
Герои обаятельны, хоть Виноградов и считает, что придумал бы лучше (собственно, и придумал — один генерал Гусь чего стоит). Город вполне реален, будто взят из выпуска новостей. Правда, Гоголь наверняка припрятал бы имя (и это ГигаЧат как раз сделал, хоть и скучнейшим образом — вместо классического NN у него банальный N-ск).
Крайне занятно и то, что ИИ сам составил предуведомление, самовольно взял заключительное слово автора (мания величия?) и даже оставил себе закладку на третий том «Мёртвых душ», о чём его специально не просили. Отдельная самостоятельная находка — подрезать идею второй части у Пушкина, якобы подарившего Гоголю идею первого тома. Напомним, идея принадлежит Клавдию, никто ему не подсказывал — единственный промпт приведён выше.
Нижеследующий текст никто не правил и не менял. Это прямая речь Клавдия, никаких ссылок, справок и рекомендаций он не получал, обошёлся одним небольшим промптом. Примечательно и то, что если первый том начинался с сахарной головы, второй завершается горстью соли, завёрнутой в бумажку. Нет уверенности, что живой писатель средней руки сумел бы затеять столь тонкую игру.
Иллюстрация создана другой нейросетью, но промпт составил автор — придумал сам. Вот его идея:
Сам Гоголь рисовал быстро, пером, коричневатыми чернилами: архитектурные наброски, карикатурные фигурки, мизансцену немой сцены «Ревизора». Главный его рисунок — обложка первого издания «Мёртвых душ» (1842), где крупное слово «ПОЭМА» окружено россыпью мелких виньеток: бричка, бутылки, рыбы, черепа, пляшущие фигурки. От этого и отталкиваемся.
От этого и оттолкнулись.
Получите удовольствие. Ниже — прямая речь Клавдия:
—— текст ниже написан нейросетью и не подвергался редактуре ——
Предуведомление
Читатель, верно, не забыл, где мы расстались с героем нашим. Бричка вынеслась за шлагбаум, город NN со всеми своими дамами, приятными просто и приятными во всех отношениях, остался позади, прокурор лежал на столе, так и не узнав, зачем жил, а Селифан, получивши от барина изрядное внушение, уже покрикивал на чубарого и толковал ему о нравственности. Сам Павел Иванович сидел, укутавшись в шинель, и, как всякий русский человек, которому только что пришлось бежать, думал сначала о том, как несправедливо с ним обошлись, потом о том, что Ноздрёв подлец, и уж потом только о деле.
А дело стояло так. В шкатулке, той самой, красного дерева с выкладками из карельской берёзы, лежали крепости почти на четыреста душ, купленных, засвидетельствованных у председателя палаты и законных во всех отношениях, кроме одного: ни одна из этих душ не дышала. Тут был и Михеев каретник, и Степан Пробка, и Максим Телятников сапожник, и Елизавета Воробей, затесавшаяся в мужской список стараниями Собакевича, и семьдесят восемь беглых Плюшкина, о которых никто на свете не знал, живы они или нет. Чтобы бумага сделалась капиталом, ей нужна была земля. Опекунский совет выдаёт по двести рублей за душу, но душа должна где-нибудь числиться, при каком-нибудь имении, на какой-нибудь земле, хотя бы и самой голой.
И тут вспомнил Чичиков собственную выдумку. Ведь он сам говорил, покупая, что выводит крестьян в Херсонскую губернию; весь город повторял за ним «херсонский помещик», и на одном этом слове держалась целая неделя его славы. Знал он и то, что в Херсонской и Таврической губерниях земли отдаются даром, только заселяй. Выходило, что выдумка, пущенная для прикрытия, требовала теперь, чтобы её исполнили. Случай нередкий у нас на Руси, где иной человек полжизни сочиняет о себе, а другую половину подгоняет жизнь под сочинённое. «Назвался херсонским помещиком — полезай в Херсонскую губернию», — сказал себе Павел Иванович, переиначив пословицу, и велел Селифану держать на полдень.
Здесь автор должен сказать несколько слов от себя. Что было однажды предано огню, того не воротишь, и не нам ворошить чужой пепел; пусть лежит, где лежит. Книга, которую предлагаем мы здесь, начата сызнова, хотя и с того самого места, где остановилась первая. В первой части показана была Русь неподвижная: грязь у крыльца Коробочки, куча Плюшкина, бильярд Ноздрёва, губернский город, где всё давно устроено и ничто не движется. Во второй покажется Русь, которая только ещё начинается, сырая, пыльная, разноязыкая и обещающая; земля, куда русский человек едет начать жизнь сызнова и куда привозит, разумеется, ту же самую душу, с какою выехал. Переменою места не спасается никто. Это, может быть, первое, что предстоит узнать нашему герою, хотя узнает он это не скоро и не вполне.
Замысел и общая логика
Как первая часть была только крыльцом к зданию, так вторая есть первый его этаж, где ещё не всё отделано и много валяется мусору и извёстки. Всё сочинение мыслится в трёх частях. Если первая изображала то, что в человеке и в народе умерло и окостенело, то вторая изображает очищение, мучительное и большею частию невольное. Оттого и места выбраны такие: зной, пыль, сухой ветер, карантин, где всякого приезжего окуривают серою, холера, степь, в которой некуда спрятаться от собственных мыслей. Чистилище не есть место приятное, и юг наш, как он ни хорош весною, предстанет в этой книге больше летним и выжженным, нежели цветущим.
Главная мысль книги взята из анекдота, который рассказывали ещё покойному Пушкину о бессарабских местах: будто есть там город, где лет двадцать никто не умирает, потому что беглые, приходя туда, принимают имена покойников и живут под ними, так что по бумагам весь город бессмертен. В городе NN мёртвые жили на бумаге; здесь живые живут под мёртвыми именами. Товар, которым Чичиков думал торговать один на всю Россию, оказывается тут в ходу, им пользуется всякий беглый мужик, и цена ему не две гривны, а целая человеческая жизнь. Так сюжет поворачивается в руках героя: он приехал прятать мёртвых между живыми, а находит живых, спрятанных между мёртвыми.
Отсюда и устройство лиц. Каждый из новых знакомых Чичикова есть его отражение, только увеличенное или вывороченное наизнанку. У него души без земли; у вдовы Перепелихи земля без душ. Он торгует несуществующими людьми; грек Мавромати торгует хлебом, который ещё не посеян. Он строит имение на бумаге; градоначальник Колоннов строит на бумаге целый город и уже поставил для него колонны. Землемер Отрезов меряет степь, у которой нет краёв, и выдаёт на неё межевые книги. И наконец, беглый Абакум Фыров, купленный Чичиковым у Плюшкина за гроши вместе с прочими беглыми, ходит по пристани живой, под чужим именем: человек без имени против помещика, у которого одни имена.
Против всех этих отражений поставлено одно лицо, в котором отражения нет вовсе, одно вещество: солепромышленник Ключарёв, старик, возящий по степи соль. Соль не обманешь. Её либо привёз, либо нет, и она либо солона, либо нет. Через него входит в книгу та мысль, к которой всё ведётся: что всякая душа, и мёртвая, и проданная, и беглая, есть всё-таки душа и что есть счёт, которого не сведёшь никакою бухгалтериею.
Путь самого Чичикова таков. Он получает всё, чего хотел: землю, межевую книгу, переселение, утверждённое комиссиею, и восемьдесят тысяч из Опекунского совета. Афера его в этой части удаётся вполне, и в этом, может быть, вся её горечь. Удавшись, она сталкивает его с холерою, то есть со смертью не бумажною, и с одною живою душою из его же шкатулки. Обращения здесь не будет; обращение требует ещё одной книги. Будет одна сожжённая купчая, одна отпущенная душа и одна ночь, в которую Павел Иванович не сумел заснуть и так и не понял отчего.
Тон книги начинается комически, почти так же весело, как первая часть, но к середине темнеет, а в холерных главах переходит в иной лад, после которого смех уже не возвращается прежним. Время действия то же, что и в первой части, только лето.
Город Новоблагодатск
Город, о котором пойдёт речь, мы назовём Новоблагодатском, ибо так назвал его тот, кто его заложил; местные жители зовут его попросту Пылищем, и оба имени, если подумать, справедливы.
Подъезжающему с севера он открывается верст за пятнадцать, потому что в степи всё видно издалека и ничто не заслоняет. Сначала видна триумфальная арка, белая, огромная, поставленная на голом месте при въезде. Её возвели к проезду государыни, когда в полуденный край ожидалось высочайшее путешествие, но государыня проехала другою дорогою, и арка осталась стоять, как стоит человек, приготовивший речь, когда слушатели уже разошлись. Штукатурка на ней обвалилась кусками, и в одном из гербов свила гнездо ворона. За аркою начинаются улицы, проведённые по линейке, широкие, как в столице, и даже шире, так что, если на иной улице попадётся навстречу знакомый, к нему приходится идти минут пять. Домов на них мало, всё больше заборы, плетни и пустыри, где пасутся козы, и на каждом пустыре вбит столбик с надписью: «Здесь будет Гостиный двор», «Здесь будет Благородное собрание», «Здесь будет театр». Театр, правда, отчасти уже есть. Шесть колонн коринфского ордера стоят в ряд на площади и ничего не держат, потому что денег хватило на колонны и не хватило на остальное. Под колоннами в полдень спят чумаки.
Посреди города заложен собор на пять тысяч молящихся; фундамент его зарос лебедою и полынью, а служба идёт пока в деревянной церкви, где умещается человек полтораста, и то в тесноте. Бульвар, начатый от собора, ведёт прямо к морю, обсажен акациями и кончается обрывом, с которого виден лиман, рейд и корабли под всеми флагами: греческими, австрийскими, сардинскими и нашими. Внизу, в порту, всё живёт и шумит так, как не живёт и не шумит наверху. Там лежат горы пшеницы, прямо на земле, под рогожами; там скрипят чумацкие возы с солью, и волы, огромные, сивые, с рогами в сажень, лежат и жуют, ни на что не глядя; там кричат на всех языках разом, по-гречески, по-армянски, по-болгарски, по-немецки, по-еврейски, по-малороссийски и по-татарски. По-русски кричат реже, потому что русский человек здесь большею частию начальство и кричит не на базаре, а в присутствии.
Пыль в Новоблагодатске есть особое лицо и заслуживала бы отдельной главы. Она мелкая, белая, как мука, и поднимается от каждой брички, от каждого вола, от каждой юбки. Она лежит на бумагах в присутствии, на сахаре у купцов, на эполетах градоначальника, на листьях акаций, которые от этого кажутся седыми. Летом её столько, что хозяйки не вытирают мебели, а только переворачивают подушки; осенью же она обращается в такую грязь, перед которою грязь у Коробочки показалась бы паркетом.
На горе, отдельно от города, обнесённый каменною стеною, стоит карантин. Через него проходит всё, что приходит с моря и из-за Буга: люди, письма, шерсть, деньги. Письма там прокалывают шилом и окуривают, монеты опускают в уксус. А на краю города лежит кладбище, и наблюдательный человек, проходя мимо, заметил бы, что свежих могил на нём удивительно мало для города, где столько пришлого народу. Иные кресты стоят уже лет двадцать, а люди, чьи имена на них написаны, по ревизским сказкам все живы и исправно платят подати.
Главное же в этом городе то, что всякий в нём приезжий. Кто приехал от долгов, кто от жены, кто от помещика, кто от суда, кто за землёю, кто за счастьем, и всякий начал здесь жизнь сызнова. Оттого разговор в Новоблагодатске ведётся всегда в будущем времени. В городе NN говорили о том, что есть, у Плюшкина о том, что было; здесь говорят только о том, что будет: будет порт, будет гимназия, будет чугунная дорога до самой Москвы, будет хлеба столько, что всю Европу накормим. И человек, у которого в шкатулке четыреста душ, существующих только в будущем времени, почувствует себя здесь как нельзя более дома.
Действующие лица
Павел Иванович Чичиков. Всё тот же: не красавец, но и не дурной наружности, ни слишком толст, ни слишком тонок. Нового в нём вот что. Южное солнце сожгло ему лицо, и он на первых порах этого стыдится, потому что загар кажется ему признаком человека без положения; потом привыкает и даже находит, что загар придаёт ему вид деятельный. После NN он сделался осторожнее и положил себе ни в коем случае не говорить больше о мёртвых душах прямо, а только о «переселении», «колонизации края» и «пользе отечества». Слова эти, к удивлению его, действуют здесь ещё лучше прежних. Впервые в жизни у него будет земля, настоящая, с межевою книгою, и он, человек, никогда ничем не владевший, кроме шкатулки и брички, почувствует к ней что-то такое, чему не знает имени. В этой части ему суждено дважды испытать то, чего он всю жизнь избегал: остаться без дела и встретить лицом к лицу одну из купленных им душ.
Селифан и Петрушка. Селифан находит на юге родню себе, чумаков, людей таких же неторопливых, как он сам, и ведёт с ними долгие разговоры о волах и о Боге. С ним делается одно странное дело: он начинает петь. Петрушка, всё с тем же собственным своим запахом, читает теперь вывески на всех языках и, ничего в них не понимая, доволен ещё более прежнего. Он же в кабаке у пристани знакомится с человеком, который называет себя Трофимом Куликом и знает плюшкинское село как свои пять пальцев.
Аполлинарий Саввич Колоннов, градоначальник. Генерал-майор, высокий, статный, с голосом, который хорош был бы на плацу и для которого в Новоблагодатске слишком мало места. Он влюблён в свой город, как бывают влюблены в невесту, которую знают только по портрету. Портрет висит у него в кабинете: это план Новоблагодатска с пятью площадями, двумя гаванями, обелиском и водопроводом. Водопровода нет, потому что нет воды, но акведук начат, и три его пролёта стоят за городом в степи. Колоннов не вор, и это следует сказать сразу; он даже честен по-своему, только честность его вся уходит в будущее, а настоящее он препоручает чиновникам. Чичикова он полюбит с первого разговора, потому что тот единственный во всём городе выслушал план до конца.
Клеопатра Никаноровна, супруга градоначальника. Дама, которой скучно. Она хотела Петербурга и получила пыль. Читает французские романы и с первого же вечера решает, что Чичиков непременно изгнанник и что у него есть тайна, в чём, сама того не зная, совершенно права.
Готлиб Карлович Шпрингер, карантинный доктор. Немец лет пятидесяти, сухой и аккуратный, верящий в окуривание, как иной верит в святыню. Он окуривает письма, деньги, шубы и однажды, говорят, окурил собственную свадьбу. Каждому приезжему он задаёт один и тот же вопрос: «Нет ли при вас покойников?» Для Чичикова этот вопрос станет первым испытанием в новых краях. Шпрингер же рассказывает ему за вистом историю о бессарабском городе, где никто не умирает, и рассказывает её как медицинский курьёз, нимало не подозревая, какое действие она производит на слушателя.
Ксенофонт Ликургович Мавромати, негоциант. Грек, торгующий пшеницею с Константинополем, Ливорно и Марселем; человек небольшой, полный, с глазами, как две маслины, в которых никогда ничего не отражается. По-русски говорит прекрасно, только ставит ударения как-то по-своему, отчего самые простые слова звучат у него обещаниями. Он покупает урожай, которого нет, у помещиков, которые его ещё не посеяли, и продаёт за морем людям, которые заплатят через год. Встретив Чичикова, он сразу понимает, кто перед ним, может быть, единственный из всех людей, кто это понял, и не выдаёт его, потому что видит в нём не соперника, а выгоду.
Касьян Ильич Отрезов, землемер. Состоит при Попечительном комитете о поселенцах. Тощий, длинный, сам похожий на межевую цепь. Наделил землёю, по собственному счёту, сто сорок тысяч душ, из которых, как признаётся в минуту откровенности, видел своими глазами тысяч, может быть, шесть. Взяток в обыкновенном смысле не берёт; он берёт «на вешки», «на прогоны» и «на поправку инструмента», и инструмент его поправляется уже двенадцатый год. Степь знает, как никто, и любит её: трезвый любит молча, выпивши говорит о ней стихами, большею частию собственного сочинения и дурными.
Агриппина Тарасовна Перепелиха, помещица. Вдова секунд-майора, получившая за покойного мужа шесть тысяч десятин степи и при них тридцать одну душу, из которых девять бабы и четверо малолетних. Люди нужны ей, как засохшей земле дождь. Она переманивает их у соседей, принимает беглых, не спрашивая паспорта, и в каждом проезжем видит прежде всего возможного продавца крестьян. Женщина здоровая, крупная, громкая, с хозяйственным умом, перед которым Коробочка показалась бы младенцем, и с одною слабостью: любит, чтобы при ней читали вслух о кораблекрушениях. Узнав, что у Чичикова четыреста душ на выводе, она предложит их купить, а получив отказ, предложит ему руку, рассудив, что так выйдет дешевле.
Есаул Онисим Лукич Неплюй. Старик за семьдесят, внук запорожца, служивший ещё при Суворове. Живёт на хуторе в балке, с табуном, с пасекою и с горилкою, настоянною на всём, что растёт в степи. Он помнит этот край пустым и вольным и потому не любит ни градоначальника, ни колонистов, ни землемеров, ни греков, а любит коней и гостей. Хлебосольство его страшно: попавший к нему гость уезжает дня через три, и то если посчастливится. Он-то и откроет Чичикову, что докторова история происходит вовсе не в Бессарабии, а здесь, под боком, и что половина пристанских грузчиков ходит под именами покойников с его, Неплюева, хуторского кладбища.
Абакум Фыров, он же Трофим Кулик. Один из семидесяти восьми плюшкинских беглых, купленный Чичиковым вместе с прочими. Когда-то Павел Иванович воображал его бурлаком на Волге, а он ушёл не на Волгу, а на полдень, грузит пшеницу на греческие суда и живёт под именем утонувшего рыбака. Мужик лет сорока, широкий, рыжеватый, с перебитым носом и с тем спокойствием, какое бывает у человека, которому нечего больше терять. Он не знает, что продан; узнав, смеётся. По закону он принадлежит Чичикову так же, как бричка и шкатулка, и это первая из купленных душ, которая может посмотреть покупателю в глаза.
Мефодий Ерофеевич Ключарёв, солепромышленник. Старик, возящий соль с крымских озёр на сотнях чумацких возов. Говорит мало и всё больше о соли; но в его словах о соли есть всё, что нужно человеку знать о жизни. Богат, а живёт так, как жил, когда был беден. Во время холеры остаётся в городе, кормит, хоронит, ставит бараки. Ему одному Чичиков в конце книги скажет то, чего не говорил никому, и Ключарёв не ахнет и не станет судить, а ответит одною фразою, которую Павел Иванович увезёт с собою в третью часть.
Корнелиус Вибе, колонист. Меннонит из соседней колонии, у которого всё сосчитано: поле, коровы и молитвы. Чичиков приезжает к нему поучиться, как заводят переселение, и уезжает в смятении, потому что у немца всё живое и всё на своём месте, а мёртвого нет ничего, даже бумаги.
Евлампий Евлампиевич Гладкописцев, статский советник. Чиновник из Одессы, председатель комиссии, которая должна освидетельствовать переселение. Человек гладкий во всём: в лице, в речах, в бумагах. Ему не нужно, чтобы переселенцы были; ему нужно, чтобы они были в порядке. Он и останется доволен больше всех.
Поглавный план
Книга мыслится в двенадцати главах: четыре весёлых, четыре тёмнеющих и четыре таких, после которых читатель, может быть, отложит её и посидит молча.
Глава первая. Дорога на полдень
Бричка уходит от NN. Чичиков пересчитывает души и решается ехать в Херсонскую губернию. Перемена земли описывается так, как видит её Селифан: леса редеют, избы сменяются белыми мазанками, грязь пылью, пока однажды утром перед бричкою не открывается степь и Селифан впервые за всю книгу замолкает. Встреча с чумацким обозом, ночлег у костра, первый южный разговор о волах. Лирическое отступление о степи: русскому человеку, привыкшему к тесноте лесов, негде в ней укрыться от Бога.
Ключевая мысль: переменою места не спасаются; герой везёт с собою ту же шкатулку.
Глава вторая. Карантин
У самого Новоблагодатска выясняется, что из Константинополя пришли вести о чуме и всякий приезжий обязан отсидеть четырнадцать дней. Доктор Шпрингер спрашивает: «Нет ли при вас покойников?» Чичиков, у которого их в шкатулке почти четыреста, потеет и отвечает, что нет. Купчие, как всякую бумагу, отбирают для окуривания, и Павел Иванович смотрит, как серный дым идёт над именами плюшкинских мужиков. Четырнадцать дней праздности. Соседом его по карантину оказывается грек Мавромати. Вист с доктором и докторов рассказ о бессарабском городе, где никто не умирает. Бессонная ночь под шум моря; Чичиков не может назвать, что его беспокоит.
Ключевая мысль: впервые герой остановлен, и бездействие для него страшнее погони.
Глава третья. Новоблагодатск
Выход из карантина, въезд под аркою, город глазами приезжего. Гостиница у грека, номер с видом на пустырь, где будет Благородное собрание. Чичиков по старой привычке наводит справки: кто здесь начальство, кто богат, у кого сколько земли и сколько душ. Визиты к чиновникам; каждый из них рассказывает, что будет, и ни один не говорит, что есть.
Ключевая мысль: город, живущий в будущем времени, есть родина всех, у кого нет настоящего.
Глава четвёртая. Вечер у градоначальника
Колоннов показывает гостю план, акведук и колонны. Клеопатра Никаноровна решает, что Чичиков изгнанник. Дамы, офицеры, негоцианты; Мавромати кивает Павлу Ивановичу как старому знакомому. Землемер Отрезов. Чичиков говорит о колонизации края и пользе отечества, и его слушают так, как не слушали и в NN. В углу стоит старик в простом сюртуке, Ключарёв, единственный, кто не подходит смотреть план. По городу пускается слух: приехал переселитель, человек государственный.
Ключевая мысль: высокие слова на юге ещё не стёрлись, и оттого ими здесь легче лгать.
Глава пятая. Межевание
Попечительный комитет, прошение о земле под четыреста переселенцев, Отрезов. Поездка в степь: землемер меряет цепью пространство, у которого нет краёв, курганы смотрят на них, на одном стоит каменная баба. Отрезов выпивает и читает стихи о степи. Земля получает межи на бумаге, а Чичиков, подумав, называет её Павловкой. Впервые в жизни он владелец земли, и чувство это ему странно. На обратном пути заезд в колонию к Вибе: порядок, сыр, псалмы, ни одной мёртвой души.
Ключевая мысль: мёртвые души ложатся на пустую землю, и бумага срастается с бумагою.
Глава шестая. Перепелиха
Визит к вдове: шесть тысяч десятин, тридцать одна душа, неутолимая жажда людей. Она хочет купить его переселенцев, всех, сколько есть, и платит вперёд. Он отказывает, потому что продавать ему некого; она подозревает, что он прячет хороших мужиков, и торгуется, как не торговалась и Коробочка, только в обратную сторону. Вечером при ней читают вслух о гибели фрегата. Ночью Агриппина Тарасовна предлагает Чичикову руку. Он бежит на рассвете, почти помолвленный.
Ключевая мысль: у одного земля без людей, у другого люди без земли, и сложить их нельзя, потому что одни из них не существуют.
Глава седьмая. Хутор Неплюя
Селифан, уходя от Перепелихи, сбивается в степи. Бричку находят табунщики есаула. Три дня хлебосольства, конская торговля, рассказы о Сечи и о Суворове. За третьей бутылью Неплюй открывает, что докторова история случилась здесь: на его хуторском кладбище лежат люди, которые по бумагам живы и работают в порту. Вставная повесть «О Трофиме Кулике, утопленнике» о том, как имя рыбака, утонувшего в лимане, досталось неведомо кому и прожило без него уже шесть лет. Чичиков слушает с ужасом и с аппетитом разом: его товар здесь давно в употреблении, но ведь из этого можно извлечь пользу.
Ключевая мысль: царство мёртвых душ, которое Чичиков думал изобрести, давно изобретено народом; только народ на нём не наживается, а спасается.
Глава восьмая. Дом Мавромати
Склады, мешки, векселя на хлеб, которого нет. Грек говорит с Чичиковым прямо, как с товарищем по ремеслу. Он предлагает две вещи: деньги из Опекунского совета вложить в его хлебный транспорт за море, а для комиссии, которая непременно приедет смотреть Павловку, нанять пристанских беглых, чтобы те откликались на имена из купчих. Чичиков впервые видит перед собою себя самого, только крупнее, и впервые чувствует себя маленьким.
Ключевая мысль: встретить человека ловчее себя есть первый урок смирения, хотя бы и выученный не по той причине.
Глава девятая. Абакум Фыров
Петрушка приносит из кабака весть о мужике, который знает плюшкинское село. Чичиков спускается в порт и находит Трофима Кулика. Ночной разговор на пристани: как он бежал от Плюшкина, как шёл на юг, как голодал, как принял имя утопленника. Чичиков долго молчит, потом показывает купчую. Фыров смеётся. Искушение: одно слово исправнику, и живая душа возвращается к законному владельцу; одна живая стоит больше всех четырёхсот мёртвых. Павел Иванович ничего не решает и уходит.
Ключевая мысль: впервые купленная душа смотрит покупателю в глаза, и бумага, всё время молчавшая, заговорила.
Глава десятая. Ревизия
Приезжает комиссия Гладкописцева. За одну ночь в Павловке вырыты землянки и поставлены плетни. Нанятые через Мавромати и Фырова пристанские беглые откликаются на имена из купчих, и выходит карнавал, какого не видывала ни одна губерния: греческий матрос отзывается на «Михеев, каретник», дюжий болгарин на «Елизавета Воробей», и Гладкописцев этого не замечает, потому что в списке всё в порядке. Один только человек в строю отзывается на собственное имя: Абакум Фыров. Обед, акт, подписи. Залог утверждён, восемьдесят тысяч выданы. Чичиков отдаёт деньги Мавромати под хлебный транспорт. В ту же ночь в порту умирает первый холерный.
Ключевая мысль: обман удаётся вполне, и в самой полноте этой удачи слышится что-то зловещее.
Глава одиннадцатая. Холера
Карантин запирает город. Колоннов велит жечь смоляные бочки и играть на площади военной музыке; Шпрингер окуривает всё, до чего может дотянуться; чиновники разбегаются по хуторам; Мавромати уходит в море с пшеницею и с чичиковскими деньгами. Ключарёв остаётся, ставит бараки, кормит, хоронит. Нанятые «переселенцы» умирают один за другим под мёртвыми именами, и по бумагам ничего не меняется, ведь они и прежде числились покойниками. Чичиков, не имея возможности уехать, сначала помогает Ключарёву со страху, потом сам не зная зачем. Заболевает. В бреду к нему приходят все его души, Михеев, Пробка, Телятников, Воробей, и спрашивают, куда он их переселил. Ключарёв его выхаживает. Ночной разговор, в котором Павел Иванович рассказывает старику всё, и ответ Ключарёва: «Мёртвых-то вы, Павел Иванович, накупили довольно. Теперь бы одну живую не продать».
Ключевая мысль: смерть небумажная обнаруживает цену всякой бумаги.
Глава двенадцатая. Степь и море
Холера уходит. Фыров жив. Чичиков держит в руках его купчую и, помедлив, бросает её в печь Ключарёва; прочие купчие остаются в шкатулке, и автор не скрывает этого от читателя. Денег нет, Мавромати нет. Павловка стоит в степи: землянки и свежие кресты над людьми, которые по бумагам давно умерли. Колоннов снова говорит о будущем, Гладкописцев отписывает в Одессу об успешном заселении края. Чичиков выезжает на рассвете приморскою дорогою, и Селифан поёт. Последнее лирическое отступление: Русь, которая в конце первой части неслась тройкою неведомо куда, здесь доезжает до моря и останавливается, потому что дальше вода и лететь некуда, и, может быть, в первый раз за всю дорогу ей приходится посмотреть в самоё себя.
Ключевая мысль: одна отпущенная душа стоит больше четырёхсот заложенных, но узнать это герою предстоит лишь в третьей части.
Заключительное слово автора
Теперь, когда план положен на бумагу, автор видит в нём больше недостатков, чем видел, пока носил его в голове. Многое в нём слабо. Иные лица набросаны одною чертою и просят ещё десяти; иные, напротив, вышли умнее, чем им следовало бы быть на самом деле. Юг наш автор знает не так, как следовало бы знать его тому, кто берётся о нём писать: не плавал на греческих судах, не ночевал у чумацкого костра, не сидел четырнадцати дней в карантине. Оттого он просит всякого, кому случилось жить в тех краях, помещика ли, чиновника, купца или простого человека, не побрезговать и сообщить ему, что там на деле не так: как зовут в степи такой-то цветок, как торгуются греки, что кричит грузчик, поднимая мешок, как пахнет лиман в августе. Всякое такое замечание автор примет с благодарностью, ибо книга эта пишется не для славы его, а для того, чтобы читатель, закрыв её, хоть на минуту оглянулся на собственную шкатулку.
О третьей части говорить ещё рано. Скажем только, что дорога Павла Ивановича лежит дальше и что в бричке его, между прочим, едет теперь горсть ключарёвской соли, завёрнутая в бумажку. Зачем он её взял, он и сам не знает.
—— к о н е ц ъ ——
Как уже сказал Клавдий, книга эта пишется не для славы. Из любопытства. Расскажите в комментариях, читали ли второй том ГигаЧата и как вам понравилось творчество Клавдия? Что думаете о персонажах и городе? Прочитали бы целую книгу? Близка ли вам идея не покупать готовые книги, а всякий раз генерировать их с учётом своих собственных предпочтений и пожеланий?
Автор: mikevinogradov
