В прошлый раз мы отследили путь возникновения схемы, которая легла в основу работы «номерных радиостанций». Мощные коротковолновые станции позволили передавать радиосигнал через океаны и континенты, а шифры Вернама обеспечили при строгом соблюдении процедуры принципиальную недешифруемость сообщений. Соответственно, «центр» или работавшие при посольствах сотрудники спецслужб теперь могли передавать даже сверхсекретные сведения и указания в открытый эфир — и быть почти на 100% уверенными, что расшифровать послания никто не сможет даже при очень большом желании. До ума эта система была доведена к началу Второй мировой войны — и одним из пионеров в её применении стала советская стратегическая разведка. Ещё до разгрома стран Оси на территории США и Британии развернулось незримое для непосвящённых, но масштабное сражение советских и западных спецслужб. Разведчики СССР и их агенты, в том числе высокопоставленные, собирали всю возможную информацию о ядерных разработках Манхэттенского проекта и пересылали её в Москву в основном посредством шифров Вернама. Американские контрразведчики и криптографы, в свою очередь, пытались расшифровать их сообщения, несмотря на применение системы абсолютной криптоаналитической устойчивости, — и «вскрыть» советскую разведывательную сеть, о реальных масштабах которой они поначалу даже не подозревали.
Вероятно, американцам было бы гораздо проще вести расшифровку сообщений советских разведчиков, если бы не Владимир Александрович Котельников — один из ключевых создателей отечественных систем секретной шифрованной связи. Он был учёным уже в третьем поколении. Его дед, Пётр Иванович, в XIX веке преподавал разнообразные разделы математики в Казанском университете, дружил с Лобачевским и был, по словам современников, гением, фанатично преданным математической науке. Отец, Александр Петрович, накануне Первой мировой войны перебрался в Киев — и, несмотря на дворянское происхождение, принял советскую власть. С 1920 года он заведовал в Киевском политехе кафедрой теоретической механики, затем до конца жизни перебрался в Москву в МВТУ, будущую Бауманку. Естественно, его сын Владимир, родившийся в 1908 году, пошёл по стопам отца и деда, в 1926 году поступил в МВТУ, а затем перешёл в МЭИ. Однако интересы Владимира Александровича, в отличие от предпочитавших чистую математическую науку предков, оказались лежащими в более практической плоскости.
Уже в 1931 году, сразу после выпуска, он стал работать в Центральном институте связи Наркомата почт и телеграфов СССР. Очень скоро он возглавил там рабочую группу, занимавшуюся разработками в области передачи шифрованного сигнала на большие расстояния. Направление было в числе приоритетных: в советском руководстве уже не сомневались в приближении нового раунда мировой войны — и хорошо помнили, каких жертв и поражений стоило империи легкомысленное отношение к криптографии и надёжным каналам секретной связи. Кроме того, благодаря огромному количеству сочувствующих коммунизму и СССР в мире эпохи Интербеллума, через структуры Коминтерна и не только Советский Союз обладал разветвлённой сетью агентов и информаторов. Сведения и указания, которые перемещались внутри этой сети, должны были быть хорошо скрыты от многочисленных недоброжелательных глаз.
К концу 1930-х годов Владимир Александрович Котельников стал одним из лучших в СССР — а возможно, и в мире — специалистов по криптографии и секретным каналам связи. Был он при этом отнюдь не только теоретиком и принимал самое деятельное участие в разработке конкретных образцов аппаратуры связи и шифрования. В 1939 году группой Котельникова была создана шифровальная телеграфная аппаратура «Москва» на основе шифров Вернама, которая стала основой для последующих советских систем закрытой связи. В 1941 году Котельников независимо и за четыре года до американцев в работе «Основные положения автоматической шифровки» математически доказал абсолютную невзламываемость шифра Вернама при строгом следовании процедурам.
А к осени 1942 года Владимир Александрович и его команда, уже в эвакуации в Уфе, совершили ещё более впечатляющий прорыв. Аппаратура «Соболь-П» позволяла проводить автоматическое шифрование высокой криптоаналитической стойкости в режиме реального времени не телеграфной, а телефонной радиосвязи. Станции с «Соболь-П» были экстренно доставлены на ключевые участки фронта, прежде всего под Сталинград и на Кавказ, и обеспечили советское командование отличной шифрованной связью со Ставкой, неуязвимой к обрывам проводов. Они активно применялись и в ходе Курской битвы, и позже, в том числе для передачи совершенно секретной информации. Немецкие дешифровщики до конца войны так и не смогли понять принцип работы «Соболя». Они же применялись для связи с Москвой по поводу процедуры подписания капитуляции Германии и в послевоенные годы, пока не были заменены более совершенной аппаратурой. За эту разработку Котельников и ключевые члены его команды получили Сталинскую премию I степени, за которой в 1946 году последовала ещё одна.
Параллельно с этим в Британии произошёл научный прорыв, который окажет самое фундаментальное влияние на всю будущую мировую политику вплоть до наших дней. В начале 1940 года бежавший из нацистской Германии по причине еврейского происхождения физик Рудольф Пайерлс доказал вместе с австрийским коллегой Отто Фришем, что для достижения критической массы и запуска цепной реакции нужно относительно небольшое количество изотопа урана-235. До этого считалось, что для атомной реакции необходимы десятки или даже сотни тонн этого сложного в производстве вещества, что довольно бессмысленно в военном плане. Поэтому, хотя во всех сильных научных державах понимали теоретическую возможность атомного оружия, активно велись исследования в сфере ядерной физики и понемногу накапливались запасы урана — их до поры до времени не относили к наиболее приоритетным. Пайерлз доказал принципиальную возможность создания компактного атомного оружия, пригодного для практического боевого применения. И незамедлительно сообщил об этом своим британским коллегам, имеющим связи в верхах.
В апреле 1940 года начал работу так называемый комитет M.A.U.D. — в рамках которого был запущен британский сверхсекретный проект по разработке ядерного оружия. Он получил название «Tube Alloys», «сплавы для труб» — чтобы никто не догадался. 16 сентября в Лондоне прошло совместное заседание комитета M.A.U.D. и научно-консультативного совета правительства Его Величества, на котором представили отчёт о результатах и перспективах. Днём спустя, вероятно, как раз посредством аппаратуры «Москва» в советском посольстве в Лондоне, стенограмма заседания лежала на столе у главы внешней разведки НКВД СССР Павла Михайловича Фитина — человека, возродившего советскую разведывательную сеть после ежовского разгрома.
Это произошло благодаря тому, что личным секретарём участвовавшего в заседании лорда Хэнки был ни кто иной, как шотландец Джон Кернкросс — один из членов «Кембриджской пятёрки», плеяды проникших в высшие эшелоны британского руководства советских агентов. Он отснял стенограмму на миниатюрный фотоаппарат и передал в резидентуру, откуда текст и ушёл в Москву на коротких волнах. Вскоре после этого Кернкросс перешёл в Блетчли-Парк — главный британский центр дешифровки немецких и прочих кодов, где работали Алан Тьюринг, Максвелл Ньюман и другие звёзды криптографии и кибернетики. За счёт этого советская разведка оперативно получала и те данные перехвата и расшифровки немецких сообщений, которыми британцы не спешили делиться с СССР.
Из стенограммы от 16 сентября следовало, что британцы надеялись получить готовое к применению атомное оружие уже через два года, в 1943 году. Фитин доложил о важной информации главе НКВД Берии, тот — Сталину. В ноябре нью-йоркский резидент Павел Пастельняк сообщил в центр, что в Британию отправилась группа американских физиков-ядерщиков. После того как 7 декабря японское авианосное соединение адмирала Нагумо нанесло удар по Пирл-Харбору и США вступили во Вторую мировую войну, британское и американское руководство довольно быстро решили раскрыть друг с другом карты по своим ядерным проектам и объединить усилия. Весной 1942 года делать это решили в США, куда не долетали немецкие бомбы и где было куда лучше с деньгами и производственными мощностями.
По иронии судьбы, с первых же дней атомное сотрудничество США и Британской империи шло во многом через ещё одного члена «Кембриджской пятёрки», Доналда Маклейна. В течение сложного для СССР и союзников 1942 года в Москве нарастало понимание важности и перспективности работ по созданию атомного оружия. С начала войны в США уже имелась довольно разветвлённая сеть советских и коминтерновских агентов — но в основном работали они по другим темам, вроде политики или новейших технических и военных разработок. К концу 1942-го советская разведывательная сеть в Северной Америке всё больше ориентировалась на сбор данных по теперь уже единому Манхэттенскому проекту. Большую роль в этом сыграла семья Зарубиных. Василий Михайлович Зарубин был первым секретарём посольства СССР и по совместительству главным резидентом разведки в США, а Елизавета Юльевна Зарубина сосредоточилась на нелегальной сети сбора данных через ведущих физиков и прочих сотрудников проекта. Советской разведке изрядно способствовало то, что среди американских и британских учёных, в том числе беженцев из Германии и других стран Европы, очень многие искренне сочувствовали идеям коммунизма и Советскому Союзу. И обычно шли на сотрудничество без какого-либо материального вознаграждения.
К 1944 году, когда и исход войны, и огромная разрушительная мощь немирного атома были уже в общих чертах ясны, сбор данных по атомной тематике окончательно стал главной задачей сети советской разведки в США. С этого момента направление начало фигурировать в документах как «Энормоз», от английского «Enormous» — огромный, грандиозный. В СССР активно развивался собственный атомный проект — но чтобы ускорить и удешевить его реализацию в страшно пострадавшей от войны и не очень богатой стране, любые технические сведения из-за океана были крайне полезны. Сведения стекались в Москву по разным каналам — и одними из важнейших были передачи кодом Вернама из советского посольства и консульств в США сотрудниками резидентуры, которые получали их от агентов и связных.
Однако чем больше разворачивалась разведывательная работа, тем больше ей интересовались американские «органы». В первые годы войны они куда больше внимания уделяли немецким, японским и даже итальянским агентам — тем более что «первая красная паника» перед угрозой коммунизма осталась в начале 20-х, и в 41–42 годах СССР выглядел для американцев прежде всего союзником. Однако когда перелом в войне наступил — начали проступать контуры вероятного будущего мира, где Советский Союз и коммунисты приобретут несравнимо больший вес и возможности, чем в довоенной полуизоляции. Такая перспектива уже мало кому нравилась, особенно в элитах. Там же всё большее раздражение вызывали всё менее прикрытые коммунистические и вообще левые взгляды среди учёных и интеллигенции, шедшие вразрез с «традиционными американскими ценностями».
Если в ФБР в контрразведывательной деятельности преимущественно полагались на классические агентурные методы и слежку, то в недрах американских вооружённых сил зрели новые подходы. В 1930 году в Арлингтон-Холле близ Вашингтона была создана глубоко засекреченная Служба разведки сигналов (Signal Intelligence Service) армии США — в дальнейшем она сольётся с аналогичными структурами ВМС и ВВС, образовав АНБ, Агентство национальной безопасности, хорошо нам известное по истории Карла Коха и многим другим. Её возглавил «отец американской криптологии», уроженец Кишинёва Уильям Фридман — который, в числе прочего, ввёл сам термин «криптоанализ».
Этот американский аналог Блетчли-Парка сумел успешно вскрыть японские дипломатические коды шифровальной машины «PURPLE», что дало американцам немало полезной информации перед и после начала войны. Советские кодированные сообщения они тоже перехватывали — но понимали, что, судя по всему, имеют дело с шифром Вернама, и до некоторого времени даже не пытались их взламывать. Тем паче что в начале войны хватало куда более актуальных задач. Однако в 1942 году при чтении переписки между японскими посольствами в Берлине и Хельсинки у них возникли подозрения, что финские криптоаналитики каким-то образом могут читать как минимум часть советских шифрограмм.
С начала 1943 года в США начинается всё более организованное давление на советскую разведку. В числе прочего, у советских консульств конфисковали коротковолновые радиостанции — формально нелегальные в военное время, хотя до этого их активная работа никому не мешала. Большая часть сведений от советской агентурной сети шла в Москву через аппаратуру «Москва» именно через них. Однако в целом отношения пока оставались вполне союзническими, и в советской разведке сочли, что оперативность и объёмы поступающей информации важнее, а шифр Вернама всё равно невзламываем. Шифрограммы в СССР из США стали отправлять просто коммерческим телеграфом — и их тотально фиксировали и передавали в Арлингтон-Холл.
Там 1 февраля 1943 года запустили специальное направление работы по дешифровке советских кодов — благо шифровки шли десятками и сотнями тысяч, и в количестве образцов недостатка не было. Инициатором проекта стал полковник армейской разведки Картер Кларк — ярый антикоммунист, уверенный в том, что Сталин спит и видит, как бы ударить США в спину. Но была одна большая проблема: взломать требовалось шифр, доказанно обладающий абсолютной криптоаналитической стойкостью. Однако «Вашингтон сказал, что надо — персонал ответил «есть». Поначалу проект, ныне известный в истории как «Венона», получил название «Невеста» (BRIDE) — в чём имелась некоторая самоирония, ибо большую часть сотрудников в силу военного времени составили обладавшие математическим образованием и складом ума девушки. Более того, первым руководителем проекта по дешифровке советских шифрограмм стала тоже женщина. Это была 22-летняя школьная учительница Джин Грейбил, дочь фермеров, которая мечтала оставить преподавание и удачно познакомилась с одним из сотрудников SIS. При этом она проявила удивительные математические и криптоаналитические способности — что было оценено по достоинству.
Пока советская агентурная сеть кропотливо и тщательно собирала американские атомные секреты, американские криптоаналитики кропотливо и тщательно анализировали бесконечные страницы с шифрограммами в надежде отследить хотя бы какие-то повторяющиеся паттерны. Работали и в рамках контрразведки, и в рамках разведки, пытаясь читать любые советские шифрограммы в мировом эфире. И в какой-то момент в группе «Trade», которая пыталась расшифровать сообщения по линии советских торгпредств, их найти удалось. Сделал это внезапно подвизавшийся добровольцем историк и археолог, специалист по языкам древней Месопотамии Ричард Хэллок. Он первым заметил, что у некоторых шифрограмм использовались одни и те же ключи.
По неясной причине, возможно, в силу относительной несекретности темы как таковой, шифровальщики по линии внешней торговли не всегда строго следовали процедуре — и повторно использовали одни и те же страницы. Кроме того, по одной из версий, в тяжёлые для СССР 1941–1942 годы при производстве одноразовых блокнотов для агентов допускали критические ошибки в виде идентичных страниц — что превращало взлом переписки из невозможной в сложную задачу. В результате часть страниц блокнотов была восстановлена, и значительная часть советских шифрограмм по торговой линии была со временем успешно американцами прочитана.
20 декабря 1946 года лингвист и криптоаналитик Мередит Гарднер, один из немногих работавших в «Веноне» мужчин, впервые сумел прочесть шифровку разведки НКГБ от 1944 года по атомной тематике. Как утверждали сослуживцы, он безупречно знал несколько языков, включая русский, японский и литовский, и имел сильнейшие аналитические способности. Участники проекта «Энормоз» куда внимательнее, чем «торговцы», относились к соблюдению строгости процедуры исключения повторного использования страниц — но и у них, как оказалось, случались проколы. Возможно, даже не по их вине, а в силу тех самых бракованных блокнотов с повторявшимися страницами. Узнать же случайный набор символов, который использовался, скажем, несколько месяцев и сотни шифровок тому назад, было затруднительно даже самому грамотному и ответственному сотруднику.
Кроме того, по одной из версий, после войны американцам передали полуобгоревшую кодовую книгу, видимо, провалившегося в Финляндии советского агента — что также упростило американцам работу. Скорее всего, это сделали после начала открытой Холодной войны сами же финские криптоаналитики — которые после перехода Финляндии на сторону антигитлеровской коалиции коллективно эвакуировались в Швецию при помощи шведских спецслужб, так называемая операция «Stella Polaris». Как бы то ни было, значительную часть блокнотов американцам удалось реконструировать и прочитать часть советской секретной переписки по проекту «Энормоз». Конкретные цифры разнятся: в одних источниках указывается, что для 1944 года спустя много лет работы удалось расшифровать чуть ли не до половины шифрограмм, по другим — из общего массива в сотни тысяч сообщений «вскрыто» было около 3000, и это к завершению проекта в 1970-х годах.
В любом случае, как считают американцы в открытых источниках, судя по всему, к концу 1945 года бракованные блокноты почти кончились, и после этого им удалось расшифровать лишь отдельные сообщения. А с октября 1948 года, «чёрной пятницы АНБ», когда в СССР массово сменили все коды, «Венона» работала в основном ретроспективно, по массиву военных лет. Как считается, это произошло по рекомендации ещё одного члена Кембриджской пятёрки, Кима Филби, — который занимался, ни много ни мало, координацией работы спецслужб США и Великобритании против СССР и передавал в Москву неимоверно много «вкусного». Достаточно сказать, что во многом именно его усилиями многие подготовленные новорождённым ЦРУ агенты из числа бывших коллаборационистов «принимались» советскими «органами» прямо на месте заброски.
Более того, как оказалось позже, и весь SIS, и конкретно «Венона» были в поле непосредственного наблюдения вездесущей советской разведки. Глазами и ушами СССР внутри проекта был консультант по русскому языку, специалист по радиотехнической разведке и уроженец Одессы Уильям Вайсбанд. Его, уже агента советской разведки, призвали в армию США в 1942 году — и после «деплойментов» в Северную Африку и Италию он в 1945 году уже как доверенный ценный специалист угодил прямиком в SIS. Как вспоминал Гарднер, когда он расшифровал первую советскую шифрограмму по атомной тематике, Вайсбанд буквально стоял рядом. В том числе благодаря его информации с 1946 года советские шифрограммы с использованием шифра Вернама вновь стали практически нечитаемыми для американских криптоаналитиков. Более того, те немногие сообщения, которые с тех пор удавалось расшифровать, были вбросами и дезой для того, чтобы скрыть от американцев знание о проекте «Венона».
Как указывается со ссылкой на рассекреченные советские документы, работа Уильяма Вайсбанда оценивалась в 1948 году в советской разведке следующим образом:
За год от (Вейсбанда) был получен большой объем очень ценных документальных материалов, касающихся работы американцев по расшифровке советских шифров, перехвату и анализу открытой радиопереписки советских учреждений (проект «Венона»). Из этих материалов мы узнали, что в результате этой работы американской разведке удалось получить важные данные о дислокации вооруженных сил СССР, производственных мощностях различных отраслей промышленности и работах в области атомной энергетики в СССР… На основании материалов Вайсбанда наши органы госбезопасности провели ряд контрмероприятий, в результате которых эффективность американской службы дешифровки снизилась. Это привело к значительному сокращению объема расшифровки и анализа со стороны американцев.
Однако данные, уже полученные и расшифрованные, сыграли свою роль в существенном уроне, который советская разведывательная сеть получила в США в конце 40-х и начале 50-х. Многие ключевые агенты, которые не успели вовремя эвакуироваться, были опознаны под оперативными псевдонимами, в том числе усилиями криптоаналитиков «Веноны». В том числе супруги Этель и Юлиус Розенберг, которые, в отличие от ряда других коллег, отказались сотрудничать с ФБР, не поддались давлению, не признали вины, никого не сдали — и были казнены на электрическом стуле в 1953 году.
Кроме того, самого Вайсбанда в 1950 году тоже вычислили как советского агента отчасти посредством дешифровки «Веноны». Однако, несмотря на «вторую красную панику» и разгар маккартистской «охоты на ведьм», ему удалось отделаться годом тюрьмы — и то по статье о неуважении к суду. Дело в том, что до 1957 года само существование и SIS, и созданной в 1952 году АНБ было государственной тайной — а проект «Венона» официально оставался секретным до 1995 года. Процессы над советскими агентами, реальными и мнимыми, происходили публично с большим ажиотажем и вниманием прессы. Соответственно, ссылаться в доказательной базе на сведения, добытые в рамках секретного проекта и, возможно, не очень законно с точки зрения американских законов, не представлялось возможным. Поэтому целый ряд советских агентов, достаточно уверенно установленных в рамках «Веноны», за неимением прочих доказательств отделались увольнением и неформальным прессингом.
В целом же проект «Энормоз», несмотря на допущенные ошибки и огрехи, стал для советской разведки и атомного проекта СССР большим успехом. Безусловно, Советский Союз и без помощи агентуры и резидентур создал бы собственное ядерное оружие — но случилось бы это, скорее всего, позже, и потребовало бы больших затрат и жертв именно в то время, когда страну требовалось буквально поднимать из пепла и руин и на счету был каждый человек и рубль. Криптографическая аппаратура «Москва» на основе шифров Вернама оказалась в этой работе крайне полезной — и большая часть обмена информацией советскими разведчиками по сей день остаётся нерасшифрованной извне.
Для американцев проект «Венона» тоже стал успехом: во многом именно на нём вытачивались криптоаналитические кадры будущего АНБ, одной из сильнейших спецслужб планеты по сей день — особенно в нашу цифровую эпоху. А опыт этого проекта показал, что даже абсолютные шифры могут быть взломаны и прочитаны при должном усердии, профессиональных знаниях, интеллекте, а также некотором количестве удачи и ошибок «партнёров». Ну а опыт применения «номерных радиостанций» был признан успешным и в СССР, и в США с Великобританией, и в других странах. В следующей части поговорим о наиболее известных из них со времён Холодной войны и до наших дней.
© 2026 ООО «МТ ФИНАНС»
Автор: popski_ruvds
