Цена безопасности

Что мы потеряли, когда перестали разрешать детям выходить за пределы двора.

Когда мне было 11 и 12 лет, я ездил на велосипеде на встречу с друзьями на местное бейсбольное поле в 2,4 км от дома или к друзьям, чтобы поиграть в футбол на улице. В 14 лет я совершал пробежки на 16 и более километров, исследуя каждый уголок дороги, тротуара и тропинки, которые только мог найти. Исследование было своего рода обрядом инициации.

Сегодня 84% 11-летних детей не разрешают покидать свою улицу, а 53% даже не могут выйти за пределы своего двора. А что насчет 14-летних? 92% не могут покинуть свой район, а 55% — свою улицу.

В Англии данные показывают, что в 1971 году 86% детей младшего школьного возраста возвращались домой из школы без сопровождения. К 1990 году этот показатель упал до 35%. К 2010 году — до 25%.

Что же, чёрт возьми, случилось? Почему мы так боимся позволять детям исследовать мир?

Возникает соблазн воспринять это как историю о телефонах, времени, проведённом за экраном, или о современных опасностях. Но это не так. Это история о нас. О родителях, тренерах и взрослых, которые где-то за последние два десятилетия решили, что оптимальная степень свободы для 10-летнего ребенка — это быть на виду из кухонного окна.

Мы убеждали себя, что обеспечиваем им безопасность. Мы делали что-то другое.

Почему мир сузился?

Когда я говорю людям эти цифры, обычно они реагируют примерно так: «Сейчас мир стал опаснее». Так оно и ощущается. Единственная проблема в том, что все имеющиеся у нас данные показывают, что сейчас гораздо безопаснее, чем когда мы с вами бродили по улицам. Число насильственных преступлений против детей неуклонно снижается с начала 1990-х годов. Похищения незнакомцами, то, что каждый родитель представляет себе, когда сомневается, стоит ли отпускать 10-летнего ребенка в гости к другу, были редкостью в 1985 году и стали ещё реже сегодня.

Мир не стал опаснее. Мы стали больше бояться.

В 1970-х годах профессор коммуникации Джордж Гербнер ввёл термин для подобного явления — синдром «злого мира». Гербнер обнаружил, что мы склонны воспринимать мир как более опасный и угрожающий, чем он есть на самом деле, и что это связано с избытком насилия на телевидении.

Исследование 2008 года показало — воздействие СМИ объясняет, почему американцы, в частности, часто воспринимают остальной мир как опасный. Другие исследования демонстрируют связь между количеством преступлений, о которых сообщается в новостях, и степенью страха, который люди испытывают перед преступностью. Дело не только в беспокойстве. Потребление новостей связано с избегающим поведением как способом справиться со страхом перед насильственными преступлениями. Роль играют не только традиционные СМИ. Недавний анализ показал, что потребление социальных сетей связано с усилением страха перед уличным насилием.

Когда нас заваливают сообщениями о том, что мир представляет угрозу, мы начинаем в это верить. Разница между эпохой, в которой я вырос, и сегодняшним днём ​​заключается в том, что нас не оповещали о преступлениях через приложение для соседей или местные группы в Facebook** каждый день. Эти уведомления создают ощущение, что преступность распространена и происходит прямо по соседству. Логично, наш мозг настроен на мысль, что если наши дети отойдут слишком далеко, их похитят. Он работает, опираясь на имеющуюся информацию.

Исследование 2025 года подтверждает это: страх перед «опасностью со стороны незнакомцев» более чем вдвое увеличивает вероятность того, что родители будут избегать риска и держать детей дома. У нас существует разрыв между восприятием и реальностью, который трудно преодолеть, потому что он касается нашего самого ценного груза.

Но это не только в нашей голове.

В зависимости от места проживания, количество автомобилей, пробок и отвлечённых взглядом людей за рулем, безусловно, увеличилось. Это законная и структурная проблема. Нам абсолютно необходимы улучшенная городская планировка, больше парков, тротуаров и т.д.

Но главная проблема заключается не только в том, что люди не выпускают своих детей на улицу из-за страха перед автомобилями, а в том, что почти все виды поведения, связанные с самостоятельностью детей, сократились, — от приготовления обеда до прогулки по другому ряду в магазине и невозможности пользоваться ножом. Мы отняли у детей не только более «важные» виды самостоятельности, такие как прогулки по окрестностям, но и менее важные задачи, что указывает на гораздо более серьёзную проблему, чем просто страх похищения или автомобилей.

Опять же, во многом это является ответом на среду, которая наказывает родителей за предоставление детям самостоятельности. Исследование 2023 года показало, что законы штатов сильно различаются и часто оторваны от того, что, по мнению лучших научных исследований, соответствует возрасту детей. Например, закон штата Мэриленд фактически гласит, что ни один ребенок не должен оставаться один до 8 лет. В то время как в Миннесоте детям 6 лет разрешено оставаться без присмотра. Единого национального стандарта нет, и большинство законов не имеют обоснования с точки зрения развития ребенка.

И это приводит к ещё одному обоснованному страху. Никто не хочет, чтобы на него пожаловались в службу защиты детей. А это происходит с поразительной частотой. Согласно исследованию 2017 года, примерно 38% всех детей будут подвергнуты надзору со стороны службы защиты детей к 18 годам. И большинство этих случаев не связаны с жестоким обращением. Речь идет о пренебрежении обязанностями по надзору, о пребывании детей в местах без присмотра взрослых.

Это связано с ещё одним фактором, мешающим родителям проявлять чрезмерную осмотрительность: осуждением окружающих. Если что-то и резко возросло за последние несколько десятилетий, так это, безусловно, осуждение. Благодаря социальным сетям и другим средствам массовой информации мы ходим и критикуем всех и каждого. Согласно некоторым недавним данным, 25% родителей признались, что лично критиковали другого родителя за недостаточный надзор за ребёнком. Таким образом, четверть родителей выступают в роли механизма контроля.

В то же время исследование, опубликованное в 2024 году, показало, что «интенсивный подход к воспитанию» вызывает стресс, тревогу, депрессию и чувство вины у матерей. Мы чувствуем вину, когда не всегда рядом, не всегда вовлечены. Мы чувствуем себя плохими матерями и отцами.

Это чувство порождает тревогу, и эта тревога подталкивает нас к чрезмерной опеке. И мы прекрасно это осознаём. На самом деле, мы хотим лучшего. Просто не доводим дело до конца.

В опросе родителей детей 5-11 лет четверо из пяти родителей согласились с тем, что свободное время без присмотра полезно для детей. Они хотели бы его больше. Но на практике:

• только 50% позволили бы 9-11-летнему ребенку найти нужный товар в магазине, пока они сами делают покупки в другом ряду;

• только 15% позволили бы им ходить за сладостями на Хэллоуин без сопровождения взрослых;

• только 20% детей 5-8 лет готовят себе перекус самостоятельно.

Наиболее распространённым страхом было опасение, что «кто-то может напугать или преследовать» ребёнка.

И самое интересное, что речь в основном шла не о реальной опасности, поскольку только 17% сообщили, что живут в небезопасном районе. Исследователи пришли к выводу, что родители «могут непреднамеренно ограничивать путь своего ребёнка к самостоятельности». Они хотят отпустить ребенка. Но не могут.

Последствия «безопасности»

Мы живем в культуре «безопасности». И это в основном англоязычное явление. Подобные взгляды не распространены в других странах. Например, исследование 2023 года показало, что, хотя англоязычные родители обычно ожидают от детей некоторой самостоятельности в возрасте 9 или 10 лет, японские и кенийские родители ожидают того же уровня самостоятельности в 5 или 6 лет.

Аналогично, в международном исследовании, изучавшем детей в возрасте от 7 до 15 лет в 16 разных странах, было обнаружено, что большинство англоязычных стран находятся на низких позициях уровня самостоятельности (12-е место — Ирландия, 13-е — Австралия, 16-е — Южная Африка). Американцы не были включены в опрос, но такие страны, как Финляндия, Германия, Норвегия, Швеция, Япония и Дания, показали самые высокие результаты. Например, в Финляндии большинству 7-летних детей обычно разрешают ходить пешком или ездить на велосипеде одним. А к 8 годам большинство детей переходят главные дороги, добираются до школы и передвигаются по своим районам без сопровождения.

И снова, отчасти это связано со структурными особенностями, такими как лёгкий доступ к велосипедам и подобным средствам передвижения, и мы обязательно должны это исправить. Однако данные всё чаще указывают на то, что во многом это связано с «безопасностью», которая укоренилась в таких местах, как Америка.

Безопасность — это профилактика. Это стремление предотвратить любой возможный дискомфорт, падение или синяк. Это обеспечение отсутствия турников на детской площадке, чтобы никто не упал. Это предоставление предупреждений, чтобы дети могли уйти, вместо того чтобы испытывать дискомфорт в классе. «Безопасность» создаёт иллюзию защищённости. Она выглядит как забота, но на самом деле это избегание.

Мы путаем безопасность с защищённостью, а это не одно и то же.

Защищённость — это нечто другое. Это знание того, что если вы упадёте, кто-то, кому вы доверяете, поможет вам подняться. Это понимание того, что если вы совершите ошибку в офисе, вы должны сообщить об этом другим, чтобы улучшить процессы, вместо того чтобы скрывать это из страха потерять работу. Безопасность даёт вам базу для исследования. Безопасность строит стены.

Странно, но чем больше мы выбираем безопасность вместо защищённости, тем меньше у нас того и другого. Метаанализ 2024 года, посвящённый предупреждениям о потенциально травмирующем содержании, показал, что в лучшем случае они не имеют значения, а в худшем — усиливают тревогу, потому что наш мозг, привыкший к прогнозам, готовится к катастрофе, о которой нас только что предупредили. Посмотрите, что происходит на перемене, когда взрослые всегда вмешиваются, чтобы разрешить спор. Дети перестают учиться самостоятельно разрешать свои разногласия. Посмотрите, что происходит, когда родитель всегда спасает ребёнка от сложной математической задачи. Ребёнок перестает стараться, понимая, что мама или папа всегда рядом, чтобы его спасти.

Это одна из причин (наряду с телефонами, социальными сетями и т. д.), почему мы наблюдаем такой тревожный всплеск проблем с психическим здоровьем среди молодежи. По данным CDC, в 2023 году 40% американских старшеклассников сообщили о постоянном чувстве грусти или безнадёжности, а этот показатель значительно больше, чем по предыдущим данным. Число самоубийств среди детей младше 15 лет выросло в 3,5 раза в период с 1950 по 2005 год, а затем ещё в 2,4 раза к 2020 году.

В долговременном исследовании 2020 года, в котором наблюдали 500 подростков в возрасте от 12 до 19 лет, было установлено, что те, чьи родители на протяжении семи лет постоянно поддерживали повышенный уровень психологического контроля, демонстрировали заметно худшие показатели как депрессии, так и тревожности. Метаанализ 52 исследований 2024 года, посвящённых чрезмерной опеке, подтвердил эту закономерность: в разных культурах и при разных уровнях дохода чрезмерная опека предсказывает более высокие показатели депрессии, тревожности и интернализирующих симптомов у детей. Устраняя мелкие неудобства, которые способствуют эмоциональной регуляции, мы не делаем детей более защищёенными. Мы делаем их более тревожными.

Именно поэтому Питер Грей и его коллеги, написавшие статью в «Журнале педиатрии», пришли к выводу: «Основной причиной роста психических расстройств является сокращение на протяжении десятилетий возможностей для детей и подростков играть, гулять и заниматься другими видами деятельности вне прямого надзора и контроля со стороны взрослых».

Сила свободы

В начале моей тренерской карьеры в старшей школе я усвоил горький урок, который остался со мной надолго. Было легко заставить кого-то закончить тренировку, пока я стоял и наблюдал за ним. Я мог заставить 14-летнего первокурсника сделать много километровых повторов или пробежать 10 миль, если я, как тренер, бегал с ними. Но в конечном итоге имело значение и определяло их успех то, что они делали, когда меня не было рядом. Бегали ли они летом, когда у нас не было тренировок, или пробежали весь путь пешком, вместо того чтобы срезать путь в местном парке? Вот что имело значение.

Исследования показывают, что, когда используется стиль руководства, где ключевым является контроль со стороны тренера, дети усердно работают, пока вы рядом, но не работают, когда вы не работаете. С другой стороны, коучинг, поддерживающий автономию, где вы удлиняете поводок и расширяете возможности, действительно действенен. Он повышает внутреннюю мотивацию, веру в себя, уверенность и даже устойчивость.

Это потому, что наше тело и мозг созданы для того, чтобы испытывать соответствующую нагрузку. Точно так же, как мышце необходимо чувствовать напряжение от поднятия тяжестей или бега на милю, чтобы адаптироваться и расти, людям необходимо подвергаться лишь управляемым рискам, конфликтам со сверстниками и личному дискомфорту, чтобы правильно запрограммировать наши исполнительные функции и развить когнитивную устойчивость.

Игры на площадке — это лаборатория, где дети практикуют человеческое поведение. Исследования показывают, что дети учатся разрешать конфликты и разногласия на песочнице или на перемене. Детские площадки — это место, где дети учатся принимать риски, соответствующие их текущим возможностям. Они не знают, смогут ли они забраться на стену, повиснуть на турнике или что-то ещё, пока не попробуют.

Когда мы заменяем игровую площадку на выездную лигу, мы заменяем учебную программу сценарием. Тренер выбирает команды, судит о мяче и страйках, вмешивается в любые конфликты. Мы учимся делегировать всё. Тысячи мелких действий, направленных на развитие эмоциональной регуляции у предыдущих поколений, тихонько возвращаются взрослым.

Подобно тому, когда нам никогда не дают возможности поехать на велосипеде к друзьям, пойти в школу пешком или исследовать окружающий мир, мы создаём искусственно маленький мир. Мы не только не развиваем своё внутреннее пространственное восприятие, но и внедряем в сознание модель, которая гласит, что внешний мир опасен, и мы не способны в нем ориентироваться. Мы никогда не учимся самостоятельно оценивать риски. Как мы уже убедились, адекватная оценка рисков, вознаграждений и наших возможностей — это то, как наш мозг решает, стоит ли усердно работать и прилагать усилия. Если наш мозг убеждён, что всё рискованно, мы автоматически переключаемся в режим «зачем пытаться?».

Полностью исключив самостоятельное исследование, мы непреднамеренно лишили детей необходимого материала для преодоления нормальных тревожных состояний, характерных для развития. То, что помогало развивать саморегуляцию, разрешение конфликтов, внутренний локус контроля… исчезло.

Как будто мы взяли всех в школе и сказали: используйте ИИ для решения всех ваших задач, потому что математика, чтение с пустой страницы или выступление с речью слишком неудобны. Конечно, мы можем выполнить задания, и они будут выглядеть как математика, написание эссе и так далее… но никакого обучения не происходит.

Вмешиваясь и устраняя все незначительные неудобства и физические риски, родители нарушают способность ребёнка учиться методом проб и ошибок. Во многом мы систематически создавали выученную беспомощность.

Удлинение поводка

В своей тренерской работе я с первого дня говорю каждому спортсмену одно и то же: моя цель — сделать себя своего рода ненужным. Я пытаюсь научить их самостоятельности, а не зависимости. Это не значит, что я исчезаю или отстраняюсь. Это значит, что я постепенно, небольшими порциями, передаю контроль, пока спортсмен сам не станет управлять кораблём. Моя роль постепенно меняется на роль наставника, ментора или даже второго пилота в этом путешествии.

Чтобы достичь этого, нужно постепенно передавать ответственность и право выбора. Конечно, поначалу вы можете точно планировать тренировки. Но со временем вы начинаете больше спрашивать и сотрудничать (Что ты думаешь? Что бы ты сделал?). Вы делегируете принятие решений. Сначала это может быть что-то простое: думаешь, ты сможешь сделать ещё одно или два повторения? Но со временем вы предоставляете больше ответственности и автономии. Это те составляющие, которые формируют самостоятельность, выносливость и чувство собственной значимости.

Покойный Коби Брайант очень точно подметил это, когда, наблюдая за баскетбольной тренировкой своей дочери, увидел, что кто-то из родителей на трибунах подбадривает и кричит на своего ребёнка, произнося такие фразы, как «Соберись!». После тренировки Брайант отвёл одного из родителей в сторону и сказал: «Когда она выполняет эти упражнения, ничего не говори. Потому что у неё в голове происходит внутренний диалог. Она разговаривает сама с собой, подбадривая себя. Поэтому вмешательство внешнего голоса, дающего ей указания и подталкивающего к продолжению, на самом деле прерывает её процесс. Оставь её в покое. Пусть она сама во всём разберётся».

Воспитание работает точно так же. Если мы всегда диктуем и контролируем, это может казаться правильным в данный момент. Но слишком часто мы мешаем развивать именно те навыки, которые позволяют детям преуспевать, когда нас нет рядом.

Поэтому, конечно, нам нужно исправить структурные элементы, чтобы позволить нашим детям свободно перемещаться. Конечно, мы хотим, чтобы уровень насилия и опасности был низким, и должны заботиться о безопасности окружающей обстановки. И, конечно, длина поводка для 5-летнего ребенка будет отличаться от длины поводка для 10-летнего или даже 15-летнего подростка. Но… мы должны позволить им справляться с дискомфортом, скучать, сталкиваться с конфликтами, бродить. Это закладывает основы уверенности в себе, стойкости, самоопределения и эмоциональной регуляции.

Я думаю об этом, когда наблюдаю за своими дочерьми. Каждый мой инстинкт подсказывает мне решить небольшую проблему, прежде чем она станет серьёзной. Как человек с ОКР, я всегда испытываю лёгкий страх перед тем, что произойдёт, когда наша старшая дочь потянется к перекладинам или заберется на скалодром, и я не уверен, что она справится. Часть моего мозга постоянно кричит: «Опасность! Вмешайся!». Но, как я понял на примере ОКР, не каждое чувство или мысль нужно контролировать. С некоторыми нужно просто смириться, осознать, что мир не горит и что мы не умрём. И в конце концов эта мысль утихает.

У всех родителей, которых я знаю, похожие инстинкты. Мы не плохие родители. Мы просто живём в мире, который приучил нас бояться. Но самое доброе, что я могу сделать, то, что действительно сделает моих дочерей более стойкими, — это позволить мелким проблемам возникать. Позволить ей самой решать проблемы дружбы, которые я могла бы исправить одним телефонным звонком. Позволить ей ездить дальше, чем мне комфортно. Постепенно, уместно удлинять поводок.

_{Meta Platforms*, а также принадлежащие ей социальные сети Facebook** и Instagram**:
*признана экстремистской организацией, её деятельность в России запрещена;
**запрещены в России.}